1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Всадник уже уехал обратно в Белый, а Степаныч продолжал стоять на крыльце, затем заметил меня, и задержав на секунду взгляд, вошёл в правление, закрыв за собой дверь.

Я же пытался понять, что меня смущает в происходящем. Была во всём этом какая-то нестыковка, но вот какая?

После покоса, когда возвращался домой, меня словно током ударило.

Вот оно, верховой нарочный!

Насколько я помнил из истории упоминаний о них не было упоминаний в контексте Великой Отечественной Войны.

И что это значит?

Внутри всё похолодело от очередной догадки, но я решил не спешить с выводами, потому что у меня было слишком мало данных.

Пока лучше считать, что мое сознание или душа, тут уж как кому угодно, переместилась во времени, а не попала в другую реальность.

В задумчивости я зашёл в сельпо.

Продавщица Клавдия, полная, говорливая баба с золотым зубом, обслуживала очередь из трёх человек. На полках стояли жестяные банки с рыбными консервами, лежали бруски хозяйственного мыла, стояли бутылки с подсолнечным маслом и висели связки баранок. Выбор был скудным.

Я купил два коробка спичек и кусок мыла на мелочь, которую Екатерина дала мне утром на что-нибудь к чаю. Мыло и спички были нужнее баранок. Клавдия посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала.

Вечером отнёс покупки в тайник. Валя пришла туда же, принесла маленький мешочек сухарей, которые насушила за два дня из обрезков хлеба, оставшихся после завтраков.

— Послезавтра, — сказала она тихо, стоя у корней ели.

— Да.

— Я готова.

Я посмотрел худенькая девочка в застиранном сарафане, с тёмными, немного рыжеватыми косами, перекинутыми на грудь, с серьёзным сосредоточенным лицом и сжатыми в узкую полоску губами. Покачал головой.

Готова к чему? К войне, к голоду, к смерти?

Она даже не представляла, что означает это слово война, ни один человек, не видевший войны, не может этого представить.

Я сам, при всех своих двадцати годах боевого опыта, при всём, через что прошёл в Чечне, Грузии и Сирии, знал, что та война, которая надвигалась сейчас, была иного масштаба и иной природы: тотальная, всепоглощающая. Война, в которой не существовало тыла, не существовало мирных жителей, не существовало безопасных мест.

Мы спустились с холма в молчании и разошлись у раздвоенной берёзы. Валя пошла к деревне, я остался стоять на тропинке, глядя ей вслед. Над лесом кричала неясыть, её тоскливый голос разносился в вечерней тишине.

Незаметно наступила суббота, двадцать первое июня, последний мирный день.

Я знал об этом, а все остальные нет.

Утро было солнечным, жарким, с первых минут пообещавшим знойный летний день. Я проснулся на рассвете, как привык за последнюю неделю, и некоторое время лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину.

Последний день перед вторжением немецких захватчиков. Я поднялся, машинально умылся, оделся и вышел к столу.

Екатерина накормила завтраком, который состоял из каши, молока и хлеба. Наташка болтала о каком-то жуке, которого нашла вчера в огороде, описывая его размеры и цвет с преувеличением, свойственным семилетним детям. Екатерина слушала, кивала и подкладывала дочери каши.

Я смотрел на них и запечатлевал в памяти каждую деталь. Наташка с её светлыми косичками, веснушками на её носу и ямочками на щеках, за эти несколько дней запала мне в сердце. Екатерина тоже стала родной, естественно, я не воспринимал её как мать, скорее, как близкую родственницу.

На покос я пошёл как обычно. Старательно косил до обеда, вкладывая в каждый замах ту энергию, которую не мог выплеснуть иначе.

В обеденный перерыв подошла Валя. Она несла на плече грабли, лицо девочки было спокойным, только глаза, если знать, куда смотреть, выдавали напряжение.

— Завтра? — спросила она, одним словом, присев рядом в тени ракиты.

— Завтра, — произнёс мрачно.

Глава 10

Громова достала из кармана сарафана маленький свёрток.

— Соль, последнее, что удалось отложить.

— Вечером отнесу в тайник, — произнёс я.

— Я хочу пойти с тобой.

— Хорошо, — кивнул в ответ.

После покоса я зашёл домой, переоделся и взял котомку. Екатерина была в огороде, полола грядки, а Наташка играла с соседской девочкой во дворе, они лепили из глины какие-то фигурки.

— Мам, я на речку, — крикнул я с крыльца.

— К ужину будь, — отозвалась она, не поднимая головы от грядки.

Я вышел за калитку и быстрым шагом двинулся к условленному месту. Валя уже ждала у раздвоенной берёзы, в руках девочка держала пустую корзинку.

Мы шли к холму молча. Лес был тёплым, пронизанным косыми лучами вечернего солнца, птицы заливались пением, кукушка считала годы, белка промелькнула по стволу сосны рыжей молнией.

Природа существовала в своём ритме, безразличная к тому, что через несколько часов начнётся бомбёжка Киева, Минска и Севастополя.

На холме я показал Вале маршрут от тайника дальше на восток. Прошли вместе первые два километра, до лесной сторожки.

Валя запоминала ориентиры: расщеплённый дуб у развилки тропы, каменный валун, поросший мхом, ручей, через который можно перейти по упавшей берёзе.

— Здесь первая остановка, — сказал я, когда мы дошли до сторожки, — Можно переночевать, крыша течёт, но это мелочи.

Валя заглянула внутрь через выбитое окно, осмотрелась.

— Тесно, — констатировала она, — На четверых-пятерых хватит, если с моими.

— Если получится убедить ещё кого-то, разберёмся по ходу. Мужики могут и под открытым небом поспать.

Обратный путь прошёл быстрее. Солнце уже садилось, когда мы вернулись к деревне, у берёзы опять остановились.

— Валь, — произнёс я, — Завтра, когда объявят, не паникуй. Люди вокруг будут кричать, плакать, метаться, ты не бойся.

Девочка выпрямилась, подняла подбородок.

— Я не из пугливых, Мишин.

— Знаю.

— До завтра.

Она ушла. Я постоял ещё минуту, глядя на закат. Небо пылало красным и золотым, облака тянулись длинными полосами, подсвеченные снизу. Красивый закат, последний мирный закат в моей новой жизни.

Дома я провёл вечер с семьёй.

Помог Екатерине натаскать воды от колодца, четыре ведра, по два за раз, на коромысле. Поиграл с Наташкой, которая затащила меня в свою игру с глиняными фигурками.

Фигурки изображали людей, животных, дом и весь маленький мир, существовавший в воображении семилетней девочки. Я лепил ей лошадку, старательно выводя гриву и хвост, и Наташка визжала от восторга, когда лошадка получилась похожей.

Перед сном Екатерина, как обычно, поставила тесто на завтра. Я сидел за столом и смотрел, как её руки мяли тугой ком муки с водой и закваской.

Мать всегда ставила тесто на воскресенье, потому что с утра пекла хлеб, делая так каждую неделю с тех пор, как стала хозяйкой в этом доме.