1941 Другая реальность - Демьян Копьёв

Я не пойду в военкомат, по крайней мере, не в первые дни войны.

Логика была следующей. В первые недели мобилизации будет царить хаос, людей станут сгонять на сборные пункты, формировать маршевые роты, грузить в эшелоны и отправлять на фронт. Необученное, плохо вооружённое пополнение бросят в бой с ходу и без подготовки.

Я знал, что потери в маршевых ротах первых месяцев войны были чудовищными. Я рисковал бессмысленно погибнуть в первом же бою, вместе с сотнями таких же мобилизованных, и тогда мои знания, мой опыт пропали бы впустую.

Разумнее было остаться, дождаться, пока фронт перекатится через этот район, а потом действовать по обстановке. Партизанское движение на Смоленщине развернётся к осени сорок первого.

К этому моменту в лесах будет много окруженцев, отставших от своих частей красноармейцев и командиров, которые станут основой будущих отрядов. Среди них найдутся и молодые лейтенанты, растерявшие людей и нуждающиеся в любой помощи. Вот тогда мои навыки будут востребованы, тогда я смогу принести максимальную пользу.

А до тех пор моя задача сводилась к простым вещам: спасти семью, подготовить базу в лесу, заготовить минимум припасов, дождаться подходящего момента.

План по-прежнему содержал массу неизвестных, но в нём появилась чёткая последовательность действий, а для военного человека это уже половина успеха.

Домой я вернулся к ужину. Екатерина покосилась на мои грязные сапоги и траву, налипшую на штаны, но промолчала. За столом сидела Наташка и рисовала что-то огрызком угольного карандаша на обрывке газеты. Я заглянул ей через плечо: домик с трубой, забор, дерево, солнышко с лучиками, типичный детский рисунок, от которого у меня сжалось где-то глубоко внутри.

— Это наш дом? — спросил я.

— Ага, — Наташка подняла на меня глаза, — И мамка вот тут стоит, у забора, а это ты рядом, а это я на качелях.

Качелей во дворе у нас не было, но Наташка нарисовала их, приделав к ветке дерева две линии с перекладиной. Фигурка на качелях была самой маленькой и тщательно раскрашенной.

— Красиво, — произнёс я, улыбнувшись.

Она просияла, по-детски самодовольно, гордясь похвалой старшего брата.

После ужина я снова вышел на крыльцо. Вечер был тихим, безветренным, густой закатный свет заливал деревню медовым сиянием. На лавочке у соседского дома сидели бабы: три женщины разного возраста, одна из которых кормила грудью младенца, прикрываясь краем платка.

Они разговаривали негромко, изредка посмеиваясь, а я смотрел на них и считал дни до войны.

Нужно было прямо завтра начинать подготовку тайника в лесу, куда можно будет складывать соль, спички и консервов, если удастся их раздобыть, или хотя бы сухари.

Место я уже присмотрел, оно находилось на том самом холме, с восточной стороны, где склон порос густым ельником, а под корнями огромной вывороченной ветром ели, имелась естественная ниша, достаточно глубокая, чтобы спрятать котомку.

Проблема заключалась в том, что взять для тайника было практически нечего, мы жили впритык, каждый лишний кусок хлеба был на счету. Унести что-то из дома незаметно означало отнять у матери и сестры, этого я допустить не мог.

Значит, нужно было добыть припасы другим способом, например, поймать рыбу, засолить и высушить. Можно было собирать щавель, другие съедобные растения, которые деревенские дети знали с младенчества.

Всё это требовало времени и усилий, которые придётся распределять между покосом, разведкой и этой заготовительной работой.

Я составил в голове расписание, как составлял бы план операции: утро до покоса рыбалка и сбор ягод, днём покос; вечером разведка местности и работа над тайником. Сон сокращался до минимума, пять-шесть часов. Тело подростка выдержит такой режим, молодой организм восстанавливается быстро.

На следующее утро, в четверг, двенадцатого июня, я встал затемно. Екатерина ещё спала, Наташка посапывала на лежанке.

Я тихо оделся, сунул в карман складной нож из жестяной коробки под кроватью, взял с полки пустую банку из-под монпансье и вышел из дома.

Предрассветный воздух обжигал прохладой, роса серебрилась на траве, восток едва начинал розоветь.

За полтора часа до покоса я обошёл три лесные поляны, известные мне по рассказам Васьки как ягодные места. Земляника действительно поспевала, мелкая, но густая, усыпавшая солнечные пригорки алыми точками.

Я набрал полную банку, около стакана, пускай это было немного, но за неделю ежедневного сбора может накопиться достаточно для сушки.

На обратном пути заглянул к реке. Это место мне указал Васька, течение здесь замедлялось, образуя небольшой затон под нависшими корнями ольхи. Я запомнил это место, вечером можно прийти с удочкой и порыбачить.

Покос продолжался. Каждый день я косил всё лучше и лучше. Тело адаптировалось к нагрузкам, мышцы крепли, а руки становились сильнее. К концу недели Кольцов уже не качал головой, глядя на мою работу, а сегодня даже кивнул, что означало высшую степень одобрения.

Наступила пятница, тринадцатое июня, восемь дней до войны.

Утром, возвращаясь с ягодного сбора, я столкнулся на тропинке с Валей Громовой. Она шла с корзинкой, в которой лежали пучки какой-то травы, перевязанные ниткой. Увидев меня, девочка остановилась и уперев руки в бока, одарила меня подозрительным взглядом.

— Ты что тут делаешь так рано? — поинтересовалась она.

— Ягоды собираю, — я показал банку с земляникой.

Валя наклонила голову, разглядывая содержимое.

— А раньше ты говорил, что сбор ягод это бабское занятие.

— Ну, я изменил своё мнение, теперь вот так не считаю.

— Мишин, — произнесла она неожиданно, — Можно я тебя кое о чём спрошу?

— Спрашивай.

— Ты правда память потерял или притворяешься?

Вопрос был прямым, без уловок. Я мог бы отшутиться или промолчать, но опять выбрал полуправду правду.

— Частично потерял, кое-что помню, многое забыл, но дело даже не в памяти, просто после удара я стал… думать немного иначе.

— Иначе, это как?

Я поискал слова, которые были бы понятны четырнадцатилетней девочке и при этом не выдали слишком много.

— Раньше мне было всё равно, что будет завтра, я жил одним днём, а теперь думаю о будущем.

Глава 8

Валя посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, или, может быть, мне просто показалось.

— Ты стал читать газеты, — произнесла она.

— А ты наблюдательная, — усмехнулся я.

— А ты стал странный, — не осталась в долгу девчонка.

— Валь, — произнёс я, принимая решение по ходу разговора, и замолчал.

— Что?

Не знаю, зачем я это сделал, почему решил открыться именно ей, четырнадцатилетней девчонке, а не взрослому мужику, к примеру, тому же председателю, просто словно что-то щелкнуло в голове, и я не