Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

к столикам, где их ждали полоски песочные, эклеры и ликеры. Многие уже сдвинулись с места, сбили ритм оваций, и на этом аплодисменты как-то нелепо сошли на нет. Мужчины похлопывали себя по карманам, нащупывали портсигары, соскучившись по своим папиросам. Многие женщины желали выпить в антракте кофею. Мишель приготовился помочь Тасе встать с кресла, но она, сославшись на небольшую мигрень, пожелала на весь период антракта остаться в ложе отдыхать. Выглядела она задумчивой и чем-то озабоченной, но на секунду как-то странно и внимательно посмотрела на Михаила Петровича. Мишель с облегчением вышел в прохладное фойе и тотчас направился в буфет. Его слегка покачивало, но он постепенно приходил в себя. Князь сидел по-прежнему на своем месте в уголочке буфета. Приятеля Иванова не было рядом. Адольф Ильич успел снять маску эйфории, сидел с грустным видом, чуть наклонив голову и прижав пальцы к вискам. Стол был убран. Стоял лишь один стакан. Князь пил сельтерскую. Увидев Мишеля, он очнулся и жестом пригласил присесть рядом. Михаил Петрович побоялся, что начнутся допросы о спектакле, актерах и декорациях. От оперы у него остались лишь обрывки того, что ему померещилось там в ложе во время странного приступа. Но князь как будто забыл, где находился и откуда вдруг появились вокруг эти прилично одетые сливки партийного света.

– Скажи мне, Михаил Александрыч…

– Петрович, я извиняюсь… По батюшке.

– А, да один ли табак… Шучу. Ну, прости брат, я не прав. Нельзя этак вот с родителями-то, хоть они и не твои предки. Я, впрочем, не об этом. У меня ведь нынче столько всего в голове, не знаю что и делать. Так-то вот. Не осуди уж строго. Я перед многими виновен, обижаться уже стали. Скажи мне, как она? Тоже плюнула, небось?

– Я, право, не знаю, не уверен. Я возможно ошибаюсь… – нехотя ответил Мишель и напрягся.

– Ну да, ты ведь нынче в окружении таких славных богинь, что позавидуешь.

– Да это не я, это все папенька так устроил…

– Ладно, парторгу будешь исповедоваться, брось объясняться, пустое. Я ведь грешным делом думал, что она… Софи… Что ты… Что вы с ней… А я-то кто? Тьфу. Сегодня здесь, завтра там, сегодня князь, завтра грязь. Кисти, работа спасают. А тут с чего-то в сомнения ударился. А вдруг… Ведь было электричество про меж нас, было… Я ведь ее черепаховые шпильки храню как… Оставила она их, позабыла на трюмо.

– Как черепаховые? То есть… оставила у вас? – изумился и раскрыл рот Мишель.

– Что ты, брат? Ильич знает, что подумал? Я же портрет ее писал… Была она в Валерьянке моей, волосы по плечам распустила – я попросил… Прости, брат, может и ты того… Все еще… К ней-то… А я откровенно тебе так… Послушай лучше, что я тебе расскажу. Подивишься. Я ведь, Миша, с таким чудом давеча столкнулся, что чуть умом не двинулся. Так меня это от мирской жизни и этих вот дел амурных отвлекло, что не дай партия. Вот сегодня первый раз развеять решил туман из головы, тут оказался. А надо было, конечно, лучше туда, к ней наведаться. Я ведь не только по ней, я и по портрету сохну одновременно.

Мишелю стало неуютно от всех этих откровенных слов. Он съежился, покраснел и не придумал ничего больше сказать князю, вставить хоть одно словечко. И ревность странная появилась в душе, пестрая какая-то, даже грязная, с привкусом полынной горечи, с сомнением и чувством вины перемешанная, будто не от любви зародившаяся, а от какой-то животной физиологии с рефлексами. Князь же продолжал, не замечая конфуза.

– Наведался тут некоторое время назад некий господин из партейных, солидный такой, высокого росту, с густой шевелюрой, суровый, плотный, с топорным лицом. На вид – да хоть обер-секретарь верховного сената, коллежский партийный советник или прокурор судебной палаты – не меньше. В общем, за версту видно – особого благородного звания. Поначалу не мог слова сказать, стоял как камень верстовой, губы кусал. Ну и что? Оказалось, портрет своей персоны пришел заказывать для некой особы, с которой, как я догадался, тайно сожительствовал. И чего ему совестно, думаю, меня, дело-то ведь это частное, не политическое. Нашего брата не касается. Я лицо заинтересованное. На этих блаженных презренный металл только и зарабатываю. Без них и красок-то с кистями не купишь для настоящей творческой работы. Да и на кутеж в перерывах подобный оному, – махнул князь рукой на свой стакан, – остается иной раз на донышке кармана некоторое количество. Только, говорит, сделайте милость, напишите меня сверху обнаженным хотя бы по крестцы и непременно за один присест. Ну и краснеет, значит, намекает на интимность просьбы и взаимопонимание. О полюбовнице – ни слова, но по взгляду догадываюсь, что дело тут какое-то хитрое, пикантное, хотя в душе и посмеиваюсь. Мне-то что до этих любовных интриг, я наушничать не обучен с детства, не побегу к начальству или к супруге этого неверного. В общем, слушаю его просьбу чисто чиновник похоронного бюро, с полным сурьезом на лице. Ну что ж, надобно – пожалуйте портретик-с. Торсик изобразить – и это можно-с. А может во весь росточек изволите хотеть, так и это без проблему, ради Владлена нашего. Панталончики и исподнее вот сюда повесьте, будьте добры. С вас столько-то. Ладно, брат Миша, пропущу-ка ненужное, а то на второе отделение опоздаешь. Разделся, короче, натурщик этот странный, снял сюртучок, рубашечку и прочее. Я приготовлениями занимаюсь, расставляю что нужно по местам. А потом глянул и подивился – тело крепкое у их сиятельства и растительностью обильно покрыто – на грудях, на животе и даже на спине прилично оброс. Ничего страшного, всякое бывает, вариант нормы, чему тут удивляться. Сколько угодно таких. Многие женщины в восторге даже. Поставил его в позу и прошу разрешения осмотреть, прежде чем за кисти-то браться. Хожу вокруг, всматриваюсь, поодаль встану, поближе подойду. Особенно меня спина заинтересовала. Встал перед ней и смотрю долго-внимательно – спина-то волосистая не так уж и часто попадается. И вдруг чувствую, какой-то сдвиг во мне происходит, в транс некий вхожу. Я ведь и раньше испытывал некие странные состояния, работая с картинами. Но это были какие-то пребывания в полусне. Вторая моя половина не исчезала, участвовала в процессе работы. Но сейчас было что-то особенное, иное. Кажется, я с головой ушел в другое измерение. Сначала я вдруг стал понимать, что эта шерстка, покрывающая спину и прочие части тела – это ж все не наше человеческое, имея ввиду современного