Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Глава XII

Софи до Невского взялся провожать мальчонка лет семи-восьми, служащий у хозяина трактира на разных подсобных работах или, как в простонародье говорят, на побегушках. Его разбудили и полусонного привели к ней. Вдвоем они вышли на улицу. Софи вздохнула, чуть задержалась на выходе и огляделась. Близостью ночи все еще не пахло. Было скорей свежо, чем прохладно и удивительно светло, словно днем. Такие они – петербуржские белые ночи, удивляют даже самих петербуржцев. Софи считала себя жительницей этого города, и она тоже удивлялась переменам, которые происходят каждый день и с природой, и с ней самой. Какой судьбой ее привело сюда в незнакомое место, где она снова ощутила князя, его тень, след его присутствия, где она опять вернула себе ту потерянную частичку надежды, что таилась в ней совсем еще недавно, пока пропала вдруг?

Мальчик, отряхнувшись от сна, бодро двинулся вперед да так, что Софи еле-еле стала за ним поспевать.

– Подожди же, мальчик, куда ты так быстро поспешил? Мне ведь и не поспеть за тобой.

– А я, тетя барынька, такой уж есть какой есть – боевой да расторопный, с детства привык все по-быстрому да по-скорому делать, – бойко и с гордостью в голосе ответил мальчик Софи и чуть замедлил шаг.

– Ах вот ты какой, – улыбнулась Софи, поравнявшись со своим провожатым. – С детства, говоришь? А зовут-то тебя как, и откуда ты взялся таков?

– А Василием нас… Василием Степанычем зовут. Из деревни нашей родом. А сюда прислали меня матушка с батюшкой. Председатель колхоза согласие дал, сделал милость, отпустил за то, что спас его тонувшего тятенька мой из омута и откачал потом прямо в лодке, а я помогал. Я ведь, тетенька, большой уже, а тятеньке с маменькой тяжело стало младших братишек и сестренок моих кормить. Вот я им всем теперь и какую ни есть помощь обеспечиваю. И ремеслу обучаюсь.

– Да уж догадываюсь, какое оно твое ученье. По сто оплеух за день получаешь – вот и весь курс в университете твоем.

– Это да, это бывает, не без того, – вздохнул Вася. – Хозяин-то злючий иной раз, найдет к чему прицепиться – и то ему не то, и это не так.

– Как же ты, Василий Степаныч, в такой поздний час один домой возвращаться будешь, не боишься ли?

– Нет тетенька, мы не из пугливых.

– Так ведь какой-нибудь разбойник раз и схватит тебя.

– Не догонит, тетенька. Я как возьму да и шибко побегу, где уж ему, разбойнику, поспеть за мной.

– Да как же ты, дурачок этакий, побежишь в таких-то вот сапогах? – засмеялась Софи, кивнув на непомерно большие взрослые сапоги мальчика.

– А я как разбойника или пьяного какого увижу, так сниму сапожки, в руки их, и попробуй догони нашего брата. Шибко побегу, ой как шибко. Я завсегда крепкий был на ноги. Никто не догонит.

– А ежели сейчас прямо, разбойники на нас нападут, убежишь и меня одну им на расправу оставишь?

– Не-е, вас я не оставлю. У меня, тетенька… – оглянулся Вася на всякий случай, – в кармане есть кое-что, ежели вас захочет кто обидеть.

– Прореха, что ли, в твоем кармане или сахару кусочек?

– Не, тетенька барынька, у меня вот что есть, – прошептал доверительно Вася и достал из кармана небольшой перочинный ножичек.

– Где ж ты взял такую роскошь, расскажи-ка?

– Дяденька один добрый дал поиграться. Я досочку построгал тогда, а когда вернуть ножичек хотел, так их сиятельства и след простыл. Забыли и ушли. Жду не дождусь, когда снова дяденька этот у нас в трактире появится, я б и возвратил сразу. Обязательно вернул бы.

– А не жалко?

– Ой, сударынька, жалко до смерти, как же иначе. Была у меня когда-та октябрятская звездочка, да пропала, снял, вестимо, какой-то злодей, оторвал с корнем – кажись на ярмалке это было. Как я, тетенька, плакал тогда над пропажей сей, знали б вы. И вот нынче боюсь шибко, не пропал бы ножичек. Ой, как боюсь. Такой замечательный перочинный ножичек. Он мне нужен очень, страсть как нужен. Я и сплю с ним, прячу под подушку. Боюсь только, хозяин увидит, отберет. Как родной мне этот ножичек. Я ведь бывало и во сне вижу его. Как будто ножичек этот воры-грабители или какие-то злые люди норовят отобрать у меня. Будто оконце на ночь забываю закрыть, и кто-то в коморку-то и забирается в темноте. А я один в темном уголочке сплю. Частенько один. Я ведь, тетя, с дворником коморочку-то делю, а он не каждую ночь ночует-то. А другой раз нет-нет и пьяненький вдруг приходит, так тогда спать не дает, и боязно мне с ним бывает тоже. А когда пропадает и утра не показывается, так и то тоже не шибко хорошо – спать-то ночью одному оставаться. Вот я и пужаюсь, не засну никак. Все мне мерещится кто-то в углу. Я уже и карточку Ленина под подушечкой держать стал, рядом с ножичком, и «Вихри враждебные» про себя напеваю, да цитаточки разные повторяю из тезисов. Вроде и засну как-то незаметно. И все бы хорошо – уснуть-то забыться, так сны опять же пугают. Лезут во снах разбойники окаянные, да ножичек норовят выкрасть у меня. Ой, как, тетенька, страшно-то иной раз становится, и помощи не от кого просить. Я от страху и караул во сне кричу: ножичек, кричу, отдайте ножичек, и просыпаюсь потом в поту в темноте, все плачу и плачу, да дрожу, пока ножичек под мокренькой подушечкой не нащупаю. И потом до самого утра все целую его да к сердцу прижимаю, к груди, как котенка малюсенького или щенка, или птичку, выпавшую из гнездышка. А сердечко у меня все бьется и бьется, успокоиться никак не может до рассвета. А уж коли дворник возвращается средь ночи пьяненьким, так ведь и то, как я давеча вам сказывал, не в радость. Он ведь тоже может вещицу эту заветную отобрать, коли увидит, я подозреваю. Да и пропьет, глядишь, ее. Это точно. А то и зарежет среди ночи этим же ножичком в бреду своем пьяном – то-то боязно мне становится. А иной раз сожитель мой так больно по лбу бьет, ежели я во сне криком кричу, что шишка поднимается к утру, так и болит весь день. Но я не сдаюсь. Молчу,