Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

оценить ее достоинства другими глазами. Тася продолжала сидеть, не издавая ни малейшего шороха и не двигаясь. Но вот вдруг Мишель почувствовал какое-то движение с ее стороны. Неожиданно он увидел у себя на коленях вырванный из блок-нота листочек бумаги, сложенный пополам. Внутрь был вложен короткий карандашик. Михаил Петрович вопросительно и мельком поглядел на девушку. Но она сидела снова все так же неподвижно и смотрела туда, куда были устремлены взоры всех находящихся в зале восхищенных зрителей. Всем своим видом и положением Тася зачем-то хотела подчеркнуть, что она здесь не причем. Однако текст записки говорил как раз об обратном и не было какого-либо смысла это скрывать.

«Давайте играть в фанты», – было написано в записке почерком, похожим на детский.

Какие еще фанты? О, Ильич, да что это значит, сумасшествие какое-то, что происходит? – возмутился Мишель про себя, но побоялся сделать какого-либо резкого движения и просто написал ответ: «Извольте, как прикажете. Только я не понимаю, о какой игре идет речь. А как же опера?». Он осторожно вернул Таси листочек, положив его ей на колена, боясь нечаянного физического прикосновения. Девушка тотчас настрочила ответ: «Будем посылать друг другу откровенные и поэтому до минимума сокращенные фразы, пытаемся отгадать смысл и отвечаем в том же духе. Я начинаю: у вас чуд. проф.»

Мишель рассеянно посмотрел на Тасю. Она глядела в сторону сцены и медленно водила указательным пальчиком вверх-вниз по линии своего носика, ниже по губам, до подбородка и обратно.

Что за чушь – у меня чудесная профессия? – подумал Мишель, не поняв, что Тася имеет ввиду его профиль и даже пытается ему помочь разобраться в сокращениях. – Что в моей профессии может быть чудесного? Простой телеграфист, – и он ответил Тасе сокращенно: «нет, это вы крайне ошибаетесь».

Тася, получив записку, где было написано: «нет, это вы кр.о.», как-то странно и серьезно посмотрела на Мишеля. Кажется, она даже сильно покраснела. Фразу она расшифровала как «нет, это вы красивы очень». Тотчас она ответила, трепеща от какой-то нервной радости, написав с сокращением «хотите будем дружить?»:

«Хотите б. др.?» – прочитал Мишель и понял это как «хотите быть другим?»

«Очень х.», – написал он к великой радости Таси.

«Может дружба стать любовью?» – набралась смелости и задала она вопрос. Ее уже лихорадило от этого молниеносного развития событий, от этого ощущения близости некой запретной черты, к которой она подошла, преодолев множество самой и светскими партийными законами построенных внутренних препятствий. Обратного пути уже не было. Эффект домино проявлял себя также неумолимо, как любой физический закон. Упавшая костяшка валит соседнюю, а та следующую, – без вмешательства извне эту цепную реакцию остановить уже невозможно.

Фраза в записке была, однако, сокращена до минимума: «М.б.д. стать. л?»

«Может даже стать летчиком?», – расшифровал это послание Мишель, пожал плечами и представил себя вместо телеграфиста в фризовой шинели в костюме воздухоплавателя. Ему понравилась эта идея, почему бы нет, и хотя он никогда раньше особенно не задумывался о смене профессии, решил прихвастнуть и ответил девушке «Летчик – вот моя мечта»

«Л. в.м. меч.» – «Люблю, вы моя мечта», – с восторгом повторила про себя полностью расшифрованную фразу Тася и бросила на Мишеля нежный взгляд. Щеки ее запылали пуще прежнего, а сердце лихорадочно застучало в груди так, что комсомольский значок стал подпрыгивать на месте. Тотчас Мишелю пришла еще одна фраза:

«Я вас тоже люблю», – решилась идти до конца Тася и отрешенно вернула исписанный загадочными для неосведомленного человека фразами листочек.

«Я в.т.л.» – прочитал Мишель и понял смысл: «я вчера тоже летала». Значит прилетела из Москвы в Петербург воздушным путем?».

Игра эта Мишелю уже поднадоела. Однако что-то понять в происходящем на сцене он тоже уже не пытался. Возможно, эти кроссворды даже помогли ему каким-то образом сосредоточиться на чем-то простом и неважном. Маленькое путешествие в детство никогда не мешало взрослому человеку. Наоборот, глупые эти и безобидные отклонения от привычных норм поведения весьма даже полезны при необходимости найти защитную реакцию от натиска каких-то сомнений, неудач, проблем. У Мишеля даже поднялось настроение. И когда зал рукоплескал, он тоже отчаянно хлопал в ладоши, словно получил массу удовольствия от проведенного вечера и прикосновения к таинствам великого искусства. Сверкая счастливым лицом, громко аплодировала мастерам сцены и Тася, посчитавшая этот спектакль поворотом в ее личной судьбе. Ведь только что состоялось объяснение в любви, как она считала. А это для молодой девушки событие решительно судьбоносное.

Они вышли из ложи в фойе. Подхваченные толпой молодые люди дошли до гардеробной. Затем, одевшись и выйдя на улицу, увидели ожидавшее Тасю авто. Они так и не решились что-то сказать друг-другу, о чем-либо договориться. В этой ситуации с сокращениями не поговоришь – это было бы весьма странно и оригинально, нужны были простые и конкретные слова. К счастью, люди, шум, яркий свет и так не способствовали каким-либо интимным откровениям или переговорам о дальнейшем. Собственно, в планах Мишеля этого и вовсе не было. На Тасю он, однако, смотрел с более повышенным интересом и уже не боялся каких-либо неожиданных и странных выходок со стороны этой московской барышни. Он с удовольствием также вспоминал ее прохладные и целительные ладони и даже все еще ощущал их прикосновение. В последний момент Мишель почувствовал, что в его руке оказался листочек бумаги все из того же блок-нота. Когда автомобиль увез улыбающуюся от счастья девушку, Мишель вздохнул, пожал плечами и прочитал записку Таси, в которой не было ни одного слова, только номер телефона – видимо ее дяди, у которого она покамест проживала. Некоторое время он не мог решить, что делать с запиской – смять и выбросить или положить в карман. Наконец он решился: смял записку, раскатал ладонями в комок и, не выбросив, сунул в карман шинели.

Глава XIV

Прошло дней пять. Софи вспоминала, как была возбуждена и обнадежена, как снова щемило в ее груди тогда в тот поздний вечер. Она попрощалась с мальчиком Васей, проводившим ее от дверей трактира до Невского проспекта, поцеловала на прощание его в лобик, перезвездила и пообещала как-нибудь к нему наведаться. А еще она дала ему целый рубль, осчастливив мальчонку так, что тот расплакался, словно это горе, а не счастие. Она не торопилась к дому, хотела тогда еще побыть одна и шла не торопясь до того места, где ее поджидал дремлющий в Москвиче Фрол. Потом, добравшись до дома, Софи еще долго не могла уснуть и ей пришлось принять на ночь