Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

поклоняться. Страшно подумать. Но, слава Ильичу, тут проблемы иного характера. И как тут быть? Тем более не свой ребенок, а племянница. С сынком своим Максимкой он быстро бы разобрался, выпорол бы, да к счастью надобности нет, у того рассудок оказался на редкость здоровым, супругу-то вон какую отхватил себе в соратники, хоть и не красавицу и не молодую, да зато настоящее партийное сокровище в третьем поколении. А тут племянница, хрупкая, как ваза, голос не повысишь. Знаем, знаем, и твой парнишка тоже тянется к работе нашей, может и не плохой малый, пусть и не активен, как говорят. Однако, ведь помниться, насчет сынка твоего мы и не договаривались. Вроде ты, Петр Саввович, сам брался барышню нашу сопроводить на представленье, а что ж это получилось? Али стерлось с памяти, о чем речь шла тогда? И что ж это за опера такая? Без Ленина что ли в главной роли? Как же это не сумели разобраться загодя, прозевали, не продумали. Может я не предупредил. Но ладно уж. Так что ж это он, твой малый, голову-то девчонке попутал, а ей учиться надобноть. Не для того в театры-то ее давеча отправляли, чтобы голову затуманить так. И что ж это за молниеносность такая безумная – раз, два и признание в любви. Какая еще такая любовь? Разберись-ка, мил человек Петр Саввович, поговори-ка с сынком да отрапортуй о происходящем. Уж коль признался парнишка в лямурах, так не исчезай, брат, появись, а там посмотрим, кто таков, достоин аль нет. А то несмышленая девичья голова плачет да по ночам не спит, не до конспектов ужо. Супруга и то намучилась с нею, не знает каких капель давать. К доктору уж посылали. Да он болезни никакой не нашел. Любовный червь, говорит, гложет молодое комсомольское тело.

После звонка Петр Саввович прежде всего напился воды из графина и вытер полотенцем влагу со своего вспотевшего лица. Он так и не понял, радоваться ли некоторой появившейся возможности породниться с родственниками самого Ивана Федосеича, или Иван Федосеич не собирается допустить этого и требует устроить баню сынку, который кашу эту заварил, пусть мол разгребает, а потом и не показывайся боле. Опять же без укора к самому Петру Саввовичу ведь не обошлось, не придется ли самому держать ответ за произошедшее? Папенька Мишеля понимал свою вину и перед сыном. Ведь было это все, были задние мысли, сладкая мечта по поводу возможного развития событий после знакомства сына с племянницей своего партийного кумира в желательном направлении. Но чтобы так – объясниться в любви и разбить сердце этой московской девице с первого раза, не выходя из ложи – тут действительно произошел некий явный и неожиданный перебор. Вроде сынок на такого не похож, не тянет на шибко темпераментного. Тут ведь можно навредить так, что Иван Федосеич шутливый тон свой быстро поменяет на гнев, и тогда держись, брат, бросай службу и карьеру да отправляйся от греха подальше в одно из своих колхозных имений и сынка не забудь прихватить с глаз прочь.

В тот же вечер состоялся разговор между отцом и сыном в той же, что и в тот известные четверг, гостиной и за тем же столом, под гроздью той же люстры. И на столе стояли все те же самые предметы – и самовар, и сушки, и бутылка. Только на этот раз это была особая крепкая вишневая наливка, изготовленная в колхозном поместье Петра Саввовича по старинным шушенским рецептам. Не давеча как вчера была она прислана с оказией самим управляющим колхоза в количестве двенадцати бутылок. Начатый было серьезный тон папеньки был прерван вопросительным недоразумением. О каком-либо объяснении в любви, как покаялся Мишель, не было и намека в разговорах с Тасей. Петр Саввович свой гнев и страх сменил на облегченный вздох. Действительно, ежели так оно и было, то проблемы с их стороны не должно быть. Видно барышня попалась впечатлительная и влюбчивая. Пусть помается, может что-нибудь потом хорошее и выйдет из этого. А сынок потихоньку созреет и поймет все выгоды и преимущества такого союза. Оставив Мишеля в сильном недоумении, Петр Саввович занялся другими делами и лишь на следующий день дал отчет о разговоре с сыном Ивану Федосеичу, встретившись с ним лично в перерыве партсзаседания. С явным оттенком раздражения, но, к счастью для Петра Саввовича не повышая голоса, чтобы не дать обратить на себя внимание окружающих, Иван Федосеич зашипел, словно гусь:

– Вы, милостивый государь, потрудились бы повнимательней разобраться с сынком вашим. Может он на словах, вслух то есть, и не сказал ничего такого, да только вы не побеспокоились поинтересоваться, а не велась ли между молодыми людьми иного типа беседа, не затрагивающая ни коим образом голосовых связок. Например, переписка какая, и не написал ли сынок ваш на бумаге каких-либо легкомысленных вещей, вроде объяснения в так называемой любви, и этими написанными словами совратил с истинного пути невинную, но слабую и незрелую по амурным делам барышню. К вашему сведению, мне попал в руки листок бумаги с такими вот откровенностями. Расшифрованную копию беседы этой письменной я могу вам показать. Ладно, – чуть поостыв, продолжил Иван Федосеич, не глядя на застывшего в ужасе собеседника, – уж не будем пока наказывать и миловать кого-либо. Нам бы надо девицу успокоить. Боюсь, только сам виновник и может в этом помочь. Пусть зайдет, а там поглядим, что и как.

Когда Мишель увидел доказательства своего признания в любви Тасе, прочитав законспектированный расшифрованный текст беседы, написанный на розовом листке бумаги без всяких сокращений и точек аккуратным, почти детским почерком девушки, он почувствовал прилив тошноты и ужаса. Прежде всего Михаил Петрович никак не мог сообразить, было это или не было на самом деле, действительно ли это им самим написанные слова, ведь находился же он тогда в каком-то бреду и мог написать все что угодно. Однако, постепенно он начал припоминать суть игры в фанты и попытался объяснить папеньке причины недоразумения, кое как разобравшись сам. Папенька из объяснения мало что понял, но грозно приказал пойти и успокоить барышню. О каком-либо недоразумении не должно быть и речи, а иначе, ежели хрупкой и чувствительной барышне отворот-поворот сходу дать, то это что же будет-то? Девица в истерику еще пуще прежнего впадет, Иван Федосеич взбесится, и тут полетит все в пропасть – и карьера отца, и сына его.

Михаила Петровича приняла тетка Таси – супруга Ивана Федосеича, женщина средних лет, весьма дородная, если