Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

было в гостиной, куда привел Софи хозяин, имело какое-то значение, выполняло некую определенную функцию. Прислуживали двое – мужик и баба. Оба в простых крестьянских платьях – к особой одежде для прислуживания в доме, по-видимому, никто не был приучен, и хозяин этого не требовал, а может даже не любил и не признавал.

– Прошу откушать, – пригласил хозяин дома и протянул руку в сторону поспешно накрытого стола.

К чаю были принесены хлеб, масло и несколько кусков сыру. Какие-то сладости лежали на блюде, но их было мало, и гостья к ним не притронулась. За чаем Софи немного рассказала о себе, а председатель поведал свою грустную историю. Он оказался бездетным, но в прошлом женатым чиновником – теперь уж бывшим. Нынче же ненавистный ему вицмундир валялся где-то в чулане. Служба в городе не давалась легко, ибо, со слов председателя, сослуживцы оказались проворными и нахальными, не гнушаясь ничем, шли упорно по служебной лестнице вверх, не давая возможности Трифону Степановичу продвигаться по службе нормальным человеческим путем. Вдобавок тогдашняя супруга Трифона Степановича изменила ему с каким-то то ли скульптором, то ли художником. Обиженный чиновник и обманутый муж решился бросить все, избитый в кровь двумя этими несчастиями – смертью отца и разводом. Городской жизнью он насытился и теперь вот искал спасения в родовом колхозном гнезде, которое получил в наследство от отца. Здесь не было начальников и коллег-карьеристов; здесь он сам себе был начальник и хозяин. Здесь у него возродилось чувство некого патриотизма по отношению к земле, к народу, к их нравам и привычкам. Стал он презрительным ко многим вещам, оставленным в той городской жизни.

– Вот ведь иной чиновник, – рассказывал он, – живет в городе, служит в присутственном месте, по вечерам по клубам и театрам разъезжает с барышнями, с визитами опять же к тому, другому ходит. А у него именьице колхозное где-нибудь в Саратовской губернии разоренное и без присмотру. Или, как у иных бывало, гульба затягивается, раз два и мужики уже заложены, а то и весь колхозец в спортлото проигран, ну и народ стонет, голод видит. Управляющий пьянь, ворует. Нет, мы не того сорту. То, что до меня касается, я долго не раздумывал: как батюшки не стало и хозяйство родное осиротело – бегом сюда в родные Палестины.

Рассказал председатель вкратце и о прочих делах и тяжбах. Как и когда Трифон Степанович попал в город, он пообещался Софи рассказать как-нибудь в другой раз, намекнув на то, что рад был бы продолжить знакомство. Видно, что боевая барышня, с детства привыкшая к этим местам, – отметило он про себя, – хоть и городская нынче. Хороша была бы хозяйка. Тем более он сделал открытие, что Софья Александровна была свободна и независима, а вдобавок еще и хороша собой. Естественно, что о своих противоречивых и смутных любовных переживаниях случайная гостья постороннему человеку не поведала.

В окошко было видно, как два мужичка возились с «Уралом» Трифона Степановича. Один орудовал инструментами, а другой протирал мотор и спицы колес, а также наводил блеск на корпус машины и коляски. Мужички не торопились, движения их были замедленными. Что ж это, ленивы они и нерасторопны, или хозяин так пожелал, чтоб не спешили, задумалась Софи, воспользовавшись минутой, ибо разговор с председателем был прерван вошедшим слугой. Какой-то шум и возня слышались за дверью. Трифон Степанович вышел в сени, извинившись, но вскоре вернулся со свертком.

– Вот, видите – опять, уже третья, – кивнул он на завернутый в бумагу предмет и, покачав головой, поставил его в угол к стенке, будто Софи понимала о чем шла речь, и что находится в свертке.

Некоторое время нахмурившийся Трифон Степанович молчал и, усевшись снова за стол, стал разглядывать остывший чай в своей чашке. Софи невольно отодвинулась на своем стуле, и председатель тотчас будто проснулся:

– О, простите великодушно, это так… Сидите, сидите. «Урал» мой вот-вот будет готов и мы скоро с вами… То есть я впереди, а вы за мной. А это? Это так… Это батюшка мой покойный мне до сих пор такие подарки присылает, посмертные, так сказать. Видите ли, он был заядлым охотником, не то что ваш покорный слуга, как вы сегодня сумели убедиться. Так вот, когда ноги его ослабели, и он перестал ходить в лес, то он, представьте, придумал вот это – выписывать из города картины лесных зверей… Да вот, вы и сами видите, – указал рукой на стены Трифон Степанович, – и это еще не все. В сараях их еще больше. У родителя моего, кремль ему небесный, в вашем Санкт-Петербурге проживает по сию пору один знакомый то ли купец-откупщик, то ли галерейщик, скорей всего барышник, у которого батюшка и выписывал чепуху эту намалеванную. Картины эти до сих пор приходят, заказанные якобы при жизни его. Да дурит, думаю, галерист этот, и попробуй теперь докажи, заказывал их родитель мой или нет. Я обратно их отправляю – посыльные не берут, счет оставляют, извольте оплатить, люди мол трудились по просьбе батюшки вашего и так далее. Не знаю, что и делать. Вот вы когда вернетесь в Петербург… Да ладно, нет у меня права обращаться к вашей милости по таким пустякам, нужно ль оно вам. Что ж там, опять зверь какой-нибудь? – Трифон Степанович встал и нехотя вернулся к свертку, разорвал бумагу, взглянул в прореху и покачал головой. – Тьфу ты, лохматое чудо какое-то, не понять даже, что за зверь. Нет в наших лесах таких.

– И где же все эти новые картины? Уже в сарае? – спросила Софи.

– А вон там в углу две картины, видите? Тоже звери, третьего дня прибыли. Тришка обещал в сарай отнести, да вот, дубина, не сделал. И эти со стены не посиял… Должно заметить, этого добра нашему брату и даром не надо, тем более за деньги. Мы люди практичные. Природу – да, я понимаю – птички живые, цветочки, деревца, звуки, запахи – так ведь это все натуральное. Зайца увидеть живого, косулю. Даже шкуры эти, и то уж лучше они… А тут холсты эти, художества так называемые – мертвое оно все.

– Но ведь бывают же иные картины – живые, написанные интересными и талантливыми художниками и ожившие благодаря особому дару их сотворивших. Ведь не все же мертвое то, что создается художниками. В некоторых картинах можно легко понять и ощутить больше того, что изображено. Изображение – оно не стоит на месте, в нем есть некое движение, путь. Это можно увидеть и почувствовать,