Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

пиджачка так, чтобы бродяги увидели внутренний его карман. Сомнений не было. В кармане был стеклянный сосуд с прозрачной жидкостью. О, какой же это был чудесный живительный бальзам! Вместе с ним темноватое пиво приобрело более светлый оттенок и засветилось в мистическом свете янтарными оттенками, обрело волшебный вкус и сказочный аромат. В этом сне Мишель стал свидетелем одного из чудес, описанных соратниками спасителя. Это был счастливый и радостный цветной сон. Так Ильич накормил рыбой оставшихся без улова рыбаков. Позже он видел продолжение: вся троица, выйдя из таверны, пошла на Васильевский остров, чтобы выйти к морю. Спаситель обещал, что в тот день море им будет по колено. Все трое ходили целых сорок пять минут по воде и пели Интернационал.

Глава XVI

Трифон Матвеевич Залыгин, сравнительно молодой председатель колхоза «Десять заповедей Ильича», возвращался со своим псом Полканом с охоты где-то уже в час по полудню, с раннего утра набродившись вдоволь по своему собственному лесу и не пристреливши никакой добычи. Охотником он был неважным. Больше заглядывался на прелести природы. Мог бы он в прошлой своей городской жизни видеть все это в таком необъятном количестве, как здесь на родимой стороне, где он провел давно забытое детство и первые юношеские годы, которые также смутно помнил? Нет, тут уж натурально другой коленкор, и обратно в город ему уж более никак не хотелось. Он шел по лесной дороге и уже слышал лай деревенских собак – деревенька его была недалече – как вдруг из-за крутого поворота выскочила грациозно восседавшая на легком одноцилиндровом «Ковровце» К-175 незнакомая ему лихая наездница – молодая женщина в в темно-зеленой с черным бархатом амазонке и покрывавшем ее гордую голову изящном шелковом цилиндре с вуалью. Ковровец и наездница смотрелись будто одно целое, в котором сочеталось многое – и гибкость тела самой амазонки, ее легкий стан, и мягкость чувствительных ее рук, держащих руль, и мощность темпераментного двигателя, послушного воле своей хозяйки, и, наконец, хромированные и покрытые темно-красным лаком колеса, детали и корпус машины. Трифон Матвеевич залюбовался на несущуюся к нему навстречу женщину на мотоцикле, игнорирующую светские партийные правила, которые не позволяли приличным дамам ездить верхом на мотоциклах без специальных женских сидений. «Откудава ж взялось сие привидение? Прямо волтижерка какая-то. Решительно, волтижерка,» – подумал председатель и, снявши шляпу, почтенно поклонился проехавшей женщине, сойдя на обочину и придержав пса. Проехав мимо, женщина вдруг остановилась, развернула машину и вернулась, остановив Ковровец возле стоящего в восхищенном недоумении Трифона Матвеевича.

– Прошу меня простить, ведь мы незнакомы, но я вынуждена искать чьей-то помощи. Мне кажется, я заплуталась на этих лесных дорожках. Будьте любезны, подскажите, куда же это меня занесло? И простите уж за нескромность…

– О, какие пустяки. Это для меня честь и большая радость. Готов помочь и оказать покровительство, но я, кажется, прежде всего должен… Честь имею рекомендоваться: Трифон Матвеевич Залыгин, владелец данного колхозного имения, на просторы коего вы изволили попасть по причине заблуждения. Да это и не мудрено. Леса-то вон везде, – показал рукой Трифон Матвеевич, – те же деревья, кусты и пни, поляны с травой по-колень – одно место от другого не отличишь. Ну и дороги опять же… А вы, сударыня почтенная, полюбопытствовал бы узнать, будете?..

– Да, конечно, и я тоже обязана представиться. Софья Александровна Татаринова. Я из Петербурга. А тут в гостях вот уже несколько дней, хотя имею право эти места считать родиной, ведь я родилась здесь неподалеку. Наше колхозное имение «Красный пот» должно быть где-то в тридцати-сорока верстах отсюда. Или я ошибаюсь?

– Слыхал, слыхал. Действительно, не так уж и далече находится поместье ваших родителей. Знаете, мне ведь давно уже пора было нанести визиты к соседям, да только я новичок здесь, сам из города – не так давно принял от свежепокойного батюшки Степана Матвеича именьице сие колхозное и вот правлю, представьте. Вернее пытаюсь управлять делами, да уж больно тяжело дается непростая эта наука. Вот и времени-то на визиты – ну нетути, что поделаешь.

– А, так ведь я, кажется, что-то слышала о вас от маменьки…

– Вот как? Соседи уже обо всем осведомлены. Интересно-с. А что касается вашей просьбы, так не лучше ли нам пока добраться до моей деревеньки – тут ведь вон она рядом, дымок-то видите? Там скоро и крыши за елями появятся… Если, конечно, не сочтете мое предложение за дерзость, – спохватился председатель. – Знаю, что не позволительно так вот… Но ведь иначе я вам, боюсь, такого насоветую на словах-то, что совсем заплутаете. Лучше уж проводить… Постараюсь провезти вас сам до родных ваших полей на своем «Урале». Мой-то красавец, правда, в мотоциклетном сарае стоит ржавеет и пылится, да мужички его быстро приготовят к езде. А вы покамест отдохнете в скромных моих палатах. И без чая не останетесь, обещаю – устали ведь от такой езды, вестимо.

Софи не сочла предложение Трифона Степановича чересчур вульгарным и дерзким и легко дала себя уговорить провести один-другой часок у председателя в гостях. Да и любопытство распирало ее.

– Ну что ж, – обрадовался председатель, – прекрасно. Так вы потихоньку поезжайте прямо по дороге до околицы, подождите чуточку, а я поспешу и быстро нагоню вас.

Дом Залыгина действительно находился совсем близко, и Софи не пришлось слишком долго ждать появления из-за леса хозяина и его собаки, лай которой она услышала чуть загодя. Это был крепкое двухэтажное здание, старое и надежное, окруженное сзади сараями и прочими мелкими строениями. Не было ни мраморных львов, ни белых колонн – видимо у покойного Степана Матвеевича, построившего когда-то этот дом, не имелось особой потребности в таких атрибутах. Сквер, окружавший дом, тоже не содержал каких-либо романтических идей вроде беседок и скамеек в укромных уголках, искусственных прудов с лилиями или петлистых аллей с нависшими кленами, а отдан был больше природному естеству. Скорее всего он был предназначен для того, чтобы отделять хозяйский дом от крестьянских изб, впрочем, тоже крепких, как справедливо заметила некоторое время назад мать Софи, знававшая старшего Залыгина-отца. Внутри дома Софи не обнаружила особых признаков роскоши или каких-либо дешевых украшений за исключением прескверных картин с изображением лесных животных, а также висящих по стенам мерзких шкур – кабана и медведя. По всей видимости некоторое время назад этих сомнительных произведений искусства было гораздо больше; часть поснимали, ибо на стенах просматривались более яркие квадратные и прямоугольные пятна – не выцветшие части на фоне потускневших обоев. Все остальное, что