Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

спекулянтов по продаже плодов творчества художников-кустарщиков, стоящих в стороне от настоящего искусства, а оттуда через некоторое время она, заодно с хорьками и тетеревами, отправилась в дальнюю провинцию. Сомнительный приятель покойного Степана Матвеевича, который крупно играл в спортлото и проигрался не так давно, действительно рискнул воспользоваться смертью заказчика, покорыстился и подсунул наследнику-сыну несколько картин якобы заказанных покойным отцом еще при жизни. Владелец лавки, а также спекулянт-откупщик, хотел лишь поправить свои дела и вынужден был забыть на время о своей совести, да и об элементарном уважении к своему покойному клиенту и его здравствующему сыну. В число этих нескольких картин и попал этот непонятный как для Виниамина Дормидонтовича, так и для Трифона Степановича зверь.

Так картина князя оказалась в руках новоиспеченного председателя колхозного имения «Десять заповедей Ильича». Доисторическое существо, гениально исполненное рукой князя, ведомой спустившейся с небесного кремля некой силой, встретилось глазами с Софи. Девушке не нужно было подходить и долго рассматривать картину. Она тотчас поняла, с каким гениальным творением столкнулась. Что-то обожгло ее всю изнутри. Невольно, будто сравнивая, она еще раз пробежалась глазами по стенам гостиной дома председателя, оглядела намалеванных зверьков и вернулась к холсту. Тотчас она скользнула глазами по углам картины, но знакомой подписи художника не нашла. Нет, это не может быть князь, тут что-то другое, кто-то другой… Он всегда ставил свое имя на «свои» и не подписывал заказные работы. Сердце Софи отчаянно забилось в груди, она не могла понять, что ее так взволновало. Похожий почерк? Да, но здесь все выглядело более гениальней, чем на самых лучших картинах князя. Что же это может быть, откуда это появилось? Чья рука сотворила? Не значит ли это, что князь подражает гению, а сам вовсе не гений, просто талантлив. И вообще чужой стиль выдает за свой. Кто же он тот, кто сотворил этот шедевр? Мысли перепутались в голове Софи, она побледнела, и на лице ее появилось странное выражение – изумление и растерянность, даже испуг. Что-то негативное, неприятное змеей опять вползло в ее душу, что-то связанное с ним – с князем. Странный, непонятный человек, как мало она знает о нем, – который уж раз подумала она, и вдруг одна мысль засверлила ее голову: не случится ли так, что она разлюбит князя по той причине, что когда-нибудь объявится художник, написавший этот вот шедевр? Она почувствовала, что уже восхищается этим незримым и неизвестным гением. И пусть он уродлив, стар или пусть даже женат, но это лишь половина всего. Вторая часть – этот способность создавать гениальное. Что главнее для нее? Возможно ли такое? – подумала она и испугалась. Две нити – и обе разные, несовместимые, не сплетающиеся в клубок ее представлений, ожиданий, надежд и грез. Ведь совсем недавно, особенно после того, как она увидела работы князя, ей казалось, будто все сошлось – связались сами собой эти два оборванных куска именно одной нити – князь-человек и князь-художник-гений – все в одном. И теперь, если одна из нитей оборвалась, то выдержит ли ее чувство к князю это неожиданное изменение? Достаточно ли ей лишь человек-талант или человек-полугений? И может ли она допустить, что Адольф Ильич нечестен как мастер, а всего лишь подражатель или даже вор стиля, и тем более не гений, а она заблудилась, поверив в эту бутафорию гениальности. А она-то сама кто? Имеет ли право требовать такого совершенства для себя, даже если будет любить тайно, безответно? А уж тем более надеяться на взаимность… Не проще ли быть как все – любить в человеке одно человеческое, ибо ты и сама человек и не более. И таким же человеком для тебя мог бы остаться князь. А все остальное не должно мешать любви, если речь идет о гениальности, талантливости и прочем. Увы, Софи не могла пока еще сама себе ответить ни на один из этих вопросов.

– Что-то не так? Вы испугались? – разбудил ее хозяин. – Я понимаю. Обезьяна какая-то мерзкая. Действительно, разве ж в наших лесах… А скажите, Софья Александровна, пока я не забыл спросить, батюшка ваш сам лично порет колхозничков своих за провинности, или человечек специальный припасен для такого пикантного дельца? Мне ведь положено знать, а я, видите ли, новичок-с в этих делах. Тут ведь не просто любопытство… И чем, кстати, – вожжами, прутиком или плеточкой специальной?

– Простите, вы уверены, что не знаете, чья это работа? – не слушая, перебила председателя Софи.

– Помилуйте, не знаю и знать не хочу. Вы же видите…

– И что, эту картину вы тоже в сарай?

– Куда же еще, не в Красном же уголке ей висеть, народ пугать.

– Отдайте ее мне.

– То есть как? Я, право, не знаю… Зачем вам? Извольте, конечно, но я думал все же попытаться вернуть было бы разумней, тем более… Вот квитанция.

– Сделайте милость, я вам заплачу… Сколько скажете.

Трифон Степанович покраснел, замялся, но сообразив, что если он хочет добиться расположения гостьи, то лучше всего держаться подальше от темы денег, не видеть и не брать из рук Софьи Александровны никаких ассигнаций, ни серебра, ни меди. Мало ли что. Женщина эта так хороша собой, и они могли бы… Хотя он ее почти не знает, чем она живет, чем дышит, согласится ли она променять городскую жизнь на эту, что полюбилась ему. Неожиданно председатель понял все. Ему нельзя было про художников так вот сгоряча… Притвориться надо было понимающим и знающим или молчать да поддакивать. Но как? Ведь это у него и было самым больным местом души? Его жену увел художник! После развода Трифон Степанович не мог допустить даже слабенькой мысли встать на защиту хоть одного в мире художника или похвалить чьи-либо работы. Даже простой маляр, обрызганный красками, держащий кисть в руке и красящий забор, напоминал ему о душевных незаживающих ранах. Эта проблема давно уже пребывала на таком уровне, что ее мог бы объяснить лишь опытный специалист по душевным болезням или какой-нибудь психолог-аналитик, но не Софи, которая не могла понять и простить председателю такой ярости по отношению к тому, что ей самой наоборот дорого, близко и понятно.

– Впрочем, если вас это устраивает, – произнесла с холодной интонацией Софи, – я могу вернуть эту работу тому, кто ее прислал – думаю это не трудно – и вам не придется оплачивать счет. И лавочник не будет иметь к вам никаких претензий, ибо я куплю у него эту работу сразу по прибытию в Санкт-Петербург.