Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Они остановились друг перед другом на расстоянии чуть больше сажени. Наконец Софи сделала первой шаг и протянула Адольфу Ильичу свои немного дрожащие и прохладные пальцы. Князь, нерешительно, поцеловал ей руку. Он все еще сомневался, правильный ли сегодня день – четверг, а не иной какой-нибудь. Софи усадила его в кресла. С минуту они молчали, оба смущенные. Адольф Ильич сидел спиной к своим картинам и робко поглядывал на Софи. Теперь он вовсе не был таким смелым и возбужденным, каким его однажды встретил в буфетной Кировского театра Мишель. Нынче он был тихим и застенчивым, нерешительным и грустным, лишь слабо улыбался чему-то. Софи тотчас забыла про картину и про многое, что собиралась сказать князю.

– Я вас ждала, а потом перестала ждать.

– Так ведь вот он я, здесь… Опоздал – это да. Не вините, Софья Александровна, ради Ленина, не взыщите. Я ведь и раньше, помните, никогда вовремя не появлялся. Вот и нынче работал три дня и три ночи – вот и всю эту последнюю ночь до самых петухов. Лишь к утру закончил, уснул да еле очнулся.

– Полноте, разве похоже, что я обиделась? Просто боялась, что вам безразличны эти четверги и хозяйка с ее глупой идеей.

– Напрасно вы так… Хотя, что мне гости ваши, я ради вас одной готов быть здесь.

– Все мне льстят, кому верить… Боюсь, я вас потревожила. Вам бы отдохнуть да выспаться. Ведь среди моих гостей у вас близких-то никого, зачем вам отвлекаться на пустое.

– Гости? Так где ж они все?

– Ах, вот об этом не нужно сейчас. Это потом как-нибудь. Моя легкомысленная и глупая манера разговаривать с иными закончилась тем, что… Ладно. Разошлись раньше времени, ну и пусть их. Лучше о другом, о вас, а то вы сегодня здесь, завтра нет, пропадете надолго, если не навсегда.

– Это да, это бывает у нашего брата художника. Страсть одна уводит от другой, а прежняя не отпускает, обратно тянет. Так и живем. А теперь вот, думаю, может по-другому как-то надо, всю жизнь так ведь не получится.

– Так вы хотите изменить свою жизнь?

– Да вот что б не сгоряча все было б, а как-то спокойней надо б устроиться. Нет, я художник, есть и останусь им. Отбери у меня все – угольком буду рисовать на стене, веточкой на песке, кровью даже своей. Но ведь вовсе незачем одним этим жить. Так и сгореть легко, если торопиться и другого не видеть, кроме того, что для холста годится. Зябко и неуютно стало мне одному по вечерам. Раньше друзья и вино помогали, а теперь – все это постылым стало, пресытился.

– Да вы не в депрессии ли чаем?

– Уж не знаю, болезнь это или существует другой термин какой… Но пока работаю, в этом смысле не болен. Кисти-то, слава Ильичу, не просыхают. Труд помогает. А вот в остальном…

– Но если не болезнь, так может быть… иное что-нибудь, уж не любовь ли какая? – осмелилась спросить Софи.

– Любовь… Это ведь, Софья Александровна… Это… Нашему брату лучше избегать даже думать о подобном. Даже если она и витает и над тобой, и внутри тебя. Самому себе не скажу всей этой правды. А ежели признаться, решиться на это, то что же потом, как жить с этим признанием, ведь все валиться из рук будет, и кисти в том числе. Я уж лучше так… Чуть взгрустнется, кольнет, бегом к холстам. Забыть, забыться.

– А, так вы… Все же влюблены, не иначе. Что ж вам мешает…

– Мешает? Можно ли реку рекой назвать, когда берег всего один? Не мешает, а не хватает. Да уж коли нет реки, ногами пойдем, что ж остается нашему брату. Простите, вздору я нанес всякого, смешно, наверно, – смутился Адольф Ильич. – Это слова пустые. Ничего, справимся. Лучше теперь о себе скажите что-нибудь. Давно не виделись. Счастливы ли нынче? Вы ведь не то, что я, за вами вон сколько поклонников-ухажеров, скучать вам не дают. А может скоро выйдете замуж, и захлопнется дверь сюда в вашу гостиную. Не до художников с поэтами будет.

– Да будете ли вспоминать-то тогда, или не заметите даже, если я за кого вдруг выйду и исчезну из вашего поля зрения? – с грустной иронией спросила она, не замечая, что опять рискует из-за своей ненужной игры, из-за того, что избегает прямоты.

– Что ж мне вам ответить? Неужто ль сами не понимаете… Право, все же давайте о другом, нужно ль вам нагружать себя тем, что там у кого в душе творится. Вот вам нравятся мои работы, это уже хорошо, от этого у меня тепло вот здесь в груди. Но, думаю, без них меня здесь и не было бы. Хотя, признаюсь, последнее время что-то нарушилось в моем творческом сознании, какие-то переломы произошли после одного странного потрясения, ну да вождь с ним. Поэтому я свое не решаюсь писать покамест. Думаю, что-то должно измениться в моих работах, почти уверен. Я этого и хочу, и боюсь. Вот не знаю, понравится ли вам, к примеру. А пока просто на хлеб зарабатываю, малюю помаленьку птиц этих высокого полета – знатных, чиновных, солидных. Знаю, многие осуждают. Как говорится, перед Лениным грешен, перед людьми виноват. Но мне все-равно. Это ведь то же самое, что художник между делом фотографом работает, подрабатывает. Что ж тут грешного. Или мне умереть с голоду?

– Кто ж это может осуждать, ежели так… И это вы три дня без просвету чей-то портрет писали?

– Получил заказ от одного известного заведения, да не на портрет, однако, а на сюжетную евангельскую тему: Ильич исцеляет парализованного. Я за кисти было взялся, а потом совесть кольнула, надобно ж было найти некого убогого и больного, нельзя ж такое с головы писать, типаж нужен. Вот и отправился по Питеру на поиски. Я ведь и раньше убогих писал, искал их по трактирам и притонам, мне не привыкать. И вот где-то на задворках встретил одного такого – вынесли его, видать, на двор и оставили на солнышке осеннем греться, а может просто, что б не мешал домашним. Неопрятный, в лохмотьях он был, бледный и грязный. Двор-то пустой тот был, ни деревца, ни кустика – колодец в общем. Да и светило-то наше – вот-вот и за крыши спрячется. Одно развлечение – воробьев с воронами разглядывать али наблюдать, как дворник метлой машет. Сидел мужичонка тот на каком-то убогоньком кресле-коляске, чему-то улыбался, видать всему, что есть вокруг – убогому для