Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Во время этого непонятного монолога Софья Александровна не смогла проронить ни одного слова, ни даже попрощаться. Когда Адольф Ильич исчез, захлопнув за собой дверь, она еще долго не могла подняться с места, все внутри у нее будто оборвалось. Ей стало страшно, появилась ужасная сухость во рту, началось что-то вроде мигрени – какое-то странное сужение пространства в поле зрения и тяжесть в голове. Не сошел ли и князь с ума? Что он наплел? В чем она виновата? В чем? О каком человеке идет речь? Театр, Мишель, какая-то белокурая, какой-то жених, какой-то любовник? Опять этот, что ли? – Софи бросила взгляд на картину. Она сидела и думала-думала, мысленно разговаривая с князем, рассказывая о себе, о своих чувствах, переживаниях, о своей жизни, повторяя то, что должна была сказать и объяснить Адольфу Ильичу, но не смогла, не сумела из-за растерянности и неожиданности. Наконец она поняла, что и оправдываться-то ей не в чем. Что Мишеля, что князя эта картина каким-то нелепым образом просто вводит в заблуждение. Чем, почему? И при чем здесь она сама? Отчего князь был нормальным, пока картины не увидал? Вот еще одна загадка: картину он как будто увидел впервые. Так во всяком случае показалось Софи поначалу. А прощаясь, стал дарить как свое произведение. Покачав головой и пожав плечами, Софи нарочно стала думать о князе плохо, оставляя на поверхности все самое негативное, принижая все его достоинства. Нет, он не автор картины, обманывает, – стала думать она. И вообще сомнительный человек. Такое искусственное очернение князя, как ни странно, ей помогло. Сейчас она почти убедила себя в том, что есть некто сильнее и выше него, а сам он, князь, – простой подражатель, в лучшем случае ученик гения. Может быть поэтому он и устроил этот водевиль с картиной, с женихами и любовниками. Придумал способ уйти, спрятаться, исчезнуть. Стыдно стало? Думая так, она однако через несколько минут почувствовала в себе сомнение и даже стыд, ибо эта объяснение все же не было убедительным, что-то за всем этим все равно стоит иное – нечто конкретное, существенное и важное. Какие еще деньги он хочет вернуть? Кому? Она даже не решилась спросить. Что она будет с ними делать? Вернет, конечно… Опять же Мишель… Тоже загадал загадку. Увидел картину, и вот – подменили человека, даже рассудка лишился. Нет, решила она, я не могу так мучиться, ведь эти думы и меня доведут до какой-нибудь хронической душевной болезни. Сколько я так вынесу, если за один час стала уже больной? За князем она и готова была бы помчаться, но поймав себя на мысли о том, что даже если и случайно, но все же он нанес ей какое ни есть оскорбление, а тем более если он это сделал явно, нарочно, остановила ее. Есть же гордость и самодостоинство. Другое дело, если он ошибся… Тогда она должна помочь. Она простит, даже сама попросит прощения. В разговоре с князем, пока он полотна не увидел, ей показалось, что отношение к ней у него стало каким-то особым, новым, теплым и печальным одновременно. А если его завуалированные фразы связаны с ней? Если бы это было так. С другой стороны, что она сама-то сделала, для того, чтобы князь понял настоящие ее чувства к нему. Ведь почти никакой надежды, никакого намека она не попыталась подбросить ему. Или не успела? Как же странно и неожиданно все перекосилось так нескладно. Увидев на полу возле дивана полотенце, которым она обтирала лицо Мишеля, Софи вдруг решила для себя, что Михаил Петрович мог бы осветить все темные углы и коридоры, только бы он выздоровел вернул себе разум. И даже если ему стыдно, или он до сих пор верит в ту чушь, о которой публично заявил, она всеравно должна его увидеть и расспросить.

Глава XIX

Михаил Петрович беспомощно и покорно стоял под двумя струями воды – горячей и холодной, прижавшись к бывшей белой, а ныне покрытой слизью и следами ржавой воды, кафельной стенке. Ничего положительного для своего организма и психического состояния от этой процедуры он не испытывал, одно лишь сплошное омерзение и унижение. Однако, как известно, французский врач, член Академии медицины и Академии наук Жан-Мартен Шарко получил всемирную знаменитость благодаря внедрению в медицину именно этого нехитрого метода помощи больным от стрессов, неврозов и прочих заболеваний, душевных и физических. Примечательно, что был он профессором-патологоанатомом. Гидропроцедуру проводила обладательница внушительных форм – баба с широким, красным от пара и пота лицом. Спереди у бабы болтался мокрый фартук из клеенки грязно-оранжевых цветов. Одна из тесемок его была оторвана, другая висела без пользы. Полы халата, ввиду отсутствия подходящих размеров, тоже были сзади нараспашку. Ноги были обуты в непомерно большие мужские резиновые сапожищи. Баба держала в своих мощных руках две резиновые кишки, которыми безжалостно и равнодушно обливала Мишеля. Ей бы в пожарные, – подумал он. Все же, какой бы она ни была, но являлась существом иного, чем терпящий это унижение Мишель, пола, а присутствие же какой-либо одежды у пациентов при таких процедурах, однако, запрещалось. За спиной инквизиторши стояла наполненная холодной водой огромная ванна, тоже вовсе не белая, как это принято в мире санитарной техники, а давно ставшая ржаво-серой и местами лишенная кусков эмали. В бездну этого корыта, имеющего прямое отношение к методам гидропроцедурного воздействия на больных, еще предстояло опуститься бедному Михаилу Петровичу. Во всем этом вечно сыром помещении, оснащенном и другими весьма изношенными и устаревшими медицинско-техническими творениями давно почивших докторов, ученых и изобретателей, самой белой была лишь аккуратно висящая на стуле простыня, ожидавшая мокрого пациента. Хотя, если присмотреться повнимательней, то и она местами имела ржавые полосы и пятна, А еще в ней имелись прорехи различных размеров. Причины таких повреждений ткани, как правило, могут иметь либо химические и физические корни – пролитые лекарства, механические воздействия, либо биологические – к примеру, воздействие фауны. И, конечно, ветшают вещи просто со временем. Можно подумать, что простыня и все оборудование было доильичевской эры.

Несколько лет назад Михаилу Петровичу доводилось провести два-три дня на больничной койке. Госпитализация была связана с неопознанной легочной инфекцией. Подозревалась чахотка, но Ильич избавил – диагноз не подтвердился. Нынешнее пребывание в стенах лечебницы весьма отличалось от того предыдущего. Тогда, не смотря на столь короткий срок пребывания в больничной постели, Мишель порядком помучился от всяческих запретов. Слишком грамотная и строгая няня не давала