Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

возникла эта перемена в поведении ее фаворита, о чем таком он говорит. Да, она кажется была сейчас с ним не особенно искренна, вела себя странно, но ведь она и не скрывает игры и кокетства с целью… С какой целью? Просто она так привыкла, всегда играла в эту игру, и началось это еще до князя. Шутка, глупость, что-то несерьезное, нервы в конце концов? Конечно. Неужели Мишель воспринимает все как-то иначе? Ведь он, кажется, даже о князе знает. Конечно знает (Софи вспомнила его ревность). Ей тоже стало нехорошо, чувство вины заполнило ее грудь. Давно уже нужно было прекратить эту глупую игру. А Михаил Петрович действительно спятил, не выдержав всех этих спутанных и смятых в комок подозрений, переживаний, дум, давления противоположных сторон, страхов и волнений, непонятных ощущений внутри себя. Софи хотела тотчас что-либо попытаться произнести, объясниться с ним, успокоить, но тот, однако, с какой-то несвойственной ему маниакальной торжественностью и одновременно со злостью в голосе сделал таки свое заявление:

– Господа, я не позволю себя обводить вокруг пальца, и я это громко при всех заявляю, ибо иначе не могу, не имею права. Хочу, чтобы все знали. Итак, я… Вот, убедитесь, вот партийный мой билет. И я не позволю… Ваш покорный слуга имел случай… Но я не о себе… Эта женщина… Она… Этот предмет… Вы думаете… Вы вот воспеваете, пальчики ловите на лету, целуете. А ведь эта особа… Да знаете ли вы, что хозяюшка наша является тайной полюбовницей некого господина. И знаете, кого? Да вот он сам, собственной персоной – вот этого самого, что смотрит на нас с холста и которым все вы тут восхищаетесь. А впрочем нет, я догадываюсь, что об этом и вы тоже все давно знаете. Все знают, кроме вашего наивного покорного слуги. Ну, что вы на это скажете? Но я не желаю… Слышите? Я не позволю… Я хочу дуэли. Я вызываю ее… То есть, его… С этим господином я желаю драться. Передайте ему. Все годится – от пистолетов до шахмат.

Гости все до одного стали еще раз бросать испуганные свои взгляды на картину, на изображение доисторического существа, мало чего имеющего общего с современным человеком, даже если у какого-нибудь представителя современности и найдется немеряное количество растительности на теле. Никто не мог допустить мысли, что в словах Мишеля есть какой-то малейший здравый смысл, какая-то логика или намек на что-либо. Все снова уставились на буйного Михаила Петровича, потного и дрожащего, и на побледневшую хозяйку, готовую упасть в обморок. Однако, неожиданно пал ниц сам виновник шума и забился на полу в конвульсиях. У него явно началась падучая. Кто-то закричал: воды, скорее воды! Послали за доктором, принимавшим неподалеку. Никто не знал, чем еще можно помочь бедному Михаилу Петровичу. Однако к тому времени, когда прибыл старенький доктор, припадок перешел в обычный сон. Лишь некоторое количество светлой пены в уголках рта напоминало о только что перенесенном болезненном приступе. Мишеля подняли на диван, он лежал и похрапывал. Софи сама стала протирать лицо ему мокрым полотенцем. Появившийся в гостиной доктор Генрих Францевич Цитцер не раскрывая своего саквояжа и с некоторым волнением быстро осмотрел больного и только после этого успокоился.

– Это есть нервный болезнь, припадок, – пояснил доктор хозяйке и всем присутствующим. – Этот пациент не есть заразный, у них нет опасный болезнь. Но надо отправлять в нервный клиник. Отдыхать и потом на воды.

Мишель до приезда кареты скорой помощи сладко спал и видел во сне, как Ильич раздавал землю крестьянам, сидя на небольшом пенечке рядом с кучей чернозема. Вождь рассыпал землицу детской лопаточкой по маленьким полиэтиленовым мешочкам – каждому крестьянину по мешочку.

Прибывшие санитары – два молодца богатырского вида в белых халатах, завязанных на спине лишь на верхние тесемки – уложили спящего Мишеля на носилки и двинулись было, как тот вдруг открыл глаза и спокойно сказал, чуть приподняв голову и одну ногу:

– Я сам. Разве вы не видите, господа, что ваш покорный слуга обладает достаточным количеством ног?

Тут же и нога и голова бессильно упали на носилки, и он уснул опять. Когда санитары увезли Михаила Петровича, все гости потихоньку стали расходиться. Это было естественно в такой ситуации. Хозяйку, правда, перед тем как оставить одну, как могли попытались успокоить. Никто не мог допустить мысли, что в обвинениях захворавшего душевной болезнью посетителя салона был какой-либо здравый смысл, все говорило о том, что человек этот оказался не в своем уме. Она, однако, была расстроена не из-за своей репутации, ее волновало здоровье Мишеля. Сейчас она даже о князе не могла думать. Ей было странно, что приступ Мишеля каким-то образом связан с картиной, которая и без того задала ей немало вопросов. Загадки, вопросы, тайны… И вот еще одна… Софи снова подошла к картине, всмотрелась в эти живые, словно восстановленные кем-то из праха веков, из мельчайших сохранившихся чудом молекул, глаза странного существа, попыталась как-то перестроить свое сознание и представить что вот-вот существо оживет, и с ним можно будет установить контакт, связаться какой-нибудь незримой нитью. И действительно, нечто такое стало постепенно происходить, а через некоторое время будто молния прошла меж двух электродов от приближения их друг к другу.

Софи будто почувствовала соприкосновение пластов времени, каких-то ветвей спирали. Словно исчезли границы, пропали немыслимые, неподдающиеся осознанию какие-то пропасти времени и пространства, словно целые материки или планеты приблизились друг к другу – протяни только руку. Что-то похожее на то, что ощутил князь, пробуждалось в ее сознании, стала приоткрываться дверь в иной мир, исчезло вдруг свое собственное примитивное видение окружающего пространства, но зажегся некий внутренний свет, осветивший нечто незримое, некое видение внутри себя, более совершенное, чем простое отражение окружающего физического пространства. Она уже не видела того, кто изображен на картине, она увидела нечто более грандиозное, какой-то сгусток, клубок чьих-то жизней, цивилизаций, историй.

Глава XVIII

Неизвестно, куда бы попала Софи, но этому помешала Аксинья, вошедшая доложить, что кто-то опоздавший ожидает в прихожей. Софи очнулась. Она нашла себя стоящей перед картиной, удивилась как смогла выстоять и не упала в обморок. Придя в себя, она почему-то не подумала о князе, хотя ждала его в самом начале вечера с таким нетерпением. Слишком много перемешалось в ее голове чего-то иного. Когда Адольф Ильич вошел в гостиную, недоуменно озираясь, ибо не увидел вокруг себя никого, кроме хозяйки, у Софи замерло сердце от его близости.