Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Больной, вам нельзя говорить. Нельзя лежать на боку. Нельзя улыбаться. Читать запрещено. Курить нельзя. Нельзя чай пить большими глотками. Лежите, нельзя садиться. Нельзя косить глаза на окно. Нельзя шевелиться.

Мишель тогда никак не мог понять, что страшного произойдет, если он скажет слово или шевельнет пальцем и как это повлияет на его заболевание. Здесь же в лечебнице сладко тоже не было, но однако ж шевелиться все же разрешалось.

Наконец, плохо высушенный антикварной простыней Михаил Петрович вернулся в свою палату, чтобы отлежаться после этой водной феерии. Сосед по палате – худой и бледный пожилой мужик сидел на своей койке, опустив на пол синюшные свои ноги, торчащие из под коротких пижамных штанов и неотрывно глядя в какую-то невидимую точку. Лицо его было кислым, безучастным ко всему. Рядом с ним неотлучно находилась супруга, женщина тоже пожилых лет. На полу стояла большая сумка с продуктами, а на тумбочке уже теснились какие-то банки и бутылки с домашней снедью, принесенные заботливой женой. Ровно через каждые три минуты женщина повторяла почти одну и ту же фразу:

– Кондратенька, ну поешь ты хоть чего-нибудь.

Кондратий не отвечал жене, а только мотал головой и опять молчал. Через три минуты все опять повторялось:

– Кондратий, ну… Съешь что-нибудь, будь добр, ради Ленина.

Больше они ни о чем не разговаривали. Супруге, видимо, казалось, что здоровье мужа резко улучшится, если он положит себе в рот ложку другую чего-нибудь домашнего, и болезнь как рукой снимет. Не выдержав этого, Мишель вышел в коридор. Отделение клиники было смешенным, здесь были и мужчины и женщины. В основном лечились люди со слабыми и чувствительными нервами, не выдержавшие натиска тех или иных сложных жизненных ситуаций и трудноразрешимых проблем. Все они казались какими-то печальными, апатичными и заторможенными; кто сидел, кто слонялся, кого-то вели на процедуры. Слава Ленину, совсем сумасшедших и буйных не было. Здесь подправляли свое здоровье пациенты в основном страдающие неврозами и прочими недугами, не обязательно являющимися серьезными душевными болезнями, а лишь некими пограничными состояниями. Наверно, и я выгляжу не лучше, – подумал Мишель, глядя на лица друзей по несчастью. Он присел на свободную табуретку неподалеку от двух студентов медицинского факультета. Молоденькие студенты, получив от преподавателя задание, расспрашивали сухонькую старушку, пытаясь добраться до сути ее запутанных симптомов болезни. Чуть поодаль от этой троицы стояла другая пожилая пациентка, ревниво и нетерпеливо наблюдая сквозь толстые линзы своих очков за тем, что происходит. То, что соседку обследуют, а на нее не обращают внимания, отражалось на ее лице выражением полученного оскорбления. Когда довольные студенты отпустили старушку и собрались было уходить, она тут же к ним подскочила и строго спросила:

– Ребята, а вам моя болезнь не нужна?

– Нет, нет, нет, спасибо, – замахали руками испуганные студенты и заторопились к выходу, оставив разочарованную и еще более оскорбленную женщину ни с чем. Мишель побоялся, что она, за неимением ничего другого, захочет о своих особых проблемах побеседовать с ним. Пришлось сбежать. Так он бродил с места на место, пока, наконец, его не вызвали к доктору.

Глава XX

Доктор Зароков Вениамин Дормидонтович, пожилого возраста господин с небольшой бородкой, чуть лысоватый, сидел в своем кабинете за массивным дубовым столом и казался маленьким на фоне громоздкой мебели своего кабинета и рядом с огромной настольной лампой. Доктор придерживал одной рукой плохонькое пенсне, а другой перелистывал желтоватые страницы чьей-то истории болезни. Когда в кабинете появился Мишель в сопровождении сурового санитара, Вениамин Дормидонтович дочитывал какую-то важную фразу до конца и поэтому вместо головы поднял руку с вытянутым указательным пальцем и так держал, пока не закончил читать. Через несколько мгновений, он оторвался от чтения, поводил глазами по кабинету, будто ожидавшие попрятались, и он не мог их сразу обнаружить. Наконец вошедшие попали в поле зрения хозяина кабинета. Отпустив санитара, доктор поприветствовал вежливой улыбкой больного.

– Ну-с, молодой человек, прошу, присаживайтесь. Так, что там у нас? А… Михаил Петрович Звягинцев? Очень интересно, весьма… Ой, простите великодушно, забыл сам порекомендоваться: Зароков Вениамин Дормидонтыч, доктор, специалист по душевным отклонениям. Может хотите перекурить со мной? Вот, прошу, папироски, угощайтесь. У меня американские… Заодно и побеседуем.

Мишель привстал, осторожно принял папиросу и стал держать ее наготове. Доктор не торопясь сам закурил и затем протянул зажженную спичку поближе к пациенту, стараясь не обжечь свои пальцы. Наконец, задымил и Михаил Петрович, вернувшись в кресло. Это помогло снять некоторое напряжение.

– Я с вашего позволения налью себе красненького винца, мне коллега порекомендовал для сердца, – продолжил доктор, налил из бутылки с полстакана, поставил рядом с собой и в свою очередь устроился поудобней в креслах. – Мы ведь тоже, грешные, подвержены всяким недугам и болячкам. Увы – не вожди небесного кремля. А вам, батенька, вот этого как раз не советую. Не сочтите за негостеприимство. Вы ведь таблеточку приняли успокаивающую. Поэтому… Неизвестно, как отреагируете. А так, я бы, конечно… Другой раз обязательно. Итак… С вами Пал Палыч уже побеседовал, так что мы о чем-нибудь другом. Про детские болячки и прочее подобное не буду спрашивать, ну их с Лениным. Да вот оно все тут, в этой папочке; коллега оное описал и расписал в лучшем виде, – бросил на стол историю болезни Вениамин Дормидонтович. – Итак, у нас был небольшой психозик. Что ж тут такого, никто не застрахован на сей счет. Жизнь продолжается. Характера нервического – это многое объясняет. Так, так, так… – пробежался глазами доктор по истории болезни. – Ага… Ясненько. У Пал Палыча вас успешно полечили, смирительную рубашечку сняли, с чем я вас и поздравляю, худшее позади, а теперь к нам, в наше отделение отдыхать, силы восстанавливать прибыли третьего дня. Батюшка ваш хлопотал лично, чтобы непременно к нам. У нас репутация, знаете ли. Скажу вам по секрету, – понизил голос Вениамин Дормидонтыч и чуть оглянулся по сторонам, – одних Лениных у нас штук пять проходит реабилитацию. И Крупские есть. Даже Сталины имеются. Ну и прочие… Так что ваш случай – чистый стресс, такое бывает. Вы же не чайник, как некоторые себя таковым считают.

– То есть, как чайник?

– Ну вот, я же говорил. Все неплохо. Я вот о чем хотел… Расскажите-ка, милейший Михаил Петрович, каково вам в темнице-то нашей? Может на волю хотите, домой? Или ничего, нравится, прижились тут за три дня? На