Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Думал об этом всем Петр Саввович который уж день, когда возвращался со службы. Он подолгу не выходил из своего кабинета, то расхаживал по бордовому ковру, становясь лицом такого же цвета, то кому-то тряс в воздухе маслянистыми кулаками, то останавливался в ступоре и сжимал от злости губы до самого посинения. Озабоченная супруга то и дело заглядывала в кабинет к мужу и приставала с каплями да с горькими порошками, ибо сердечко мужа так долго не могло сопротивляться тревоге и злости, но Петр Саввович решительно отказывался от всего, что прописывали когда-то доктора. А на случай сердечных проблем у него в шкафчике имелось свое лекарство, более надежное. Лекарство это расходовалось, в бутылке оставалось уже немного, а рюмочка, стоявшая бок о бок с ней, не успевала просыхать.

В тот день, когда бедный сынок лишился возможности соображать собственной головой, а вынужден был думать шляпой, причем не своей, а докторской, в голову его родителя (в голову, а не шляпу) пришла некая мысль, постепенно оформившаяся в определенное решение, а именно: разыскать во чтобы то ни стало эту самую Софи, будь она не ладна, и дать ей понять, что сынок из другого круга, и Петр Саввович не позволит портить его карьеру, репутацию, правильные взаимоотношения с правильными людьми и здоровье, и чтобы раз и навсегда эта женщина перестала преследовать слабого и нерешительного молодого человека и оставила бы его в покое. Случилось так, что именно в этот момент, когда злость и желание грубо, раз и навсегда разобраться с тем, кто помешал и навредил здоровью сынка, прямо-таки душили Петра Саввовича, вошел лакей Ананий и объявил, что их сиятельство желает видеть некая дама из порядочных, желающая осведомиться о здоровье молодого господина.

– Вот как, сами пожаловали… Ага! Значит, судьба послала. Это мы еще посмотрим, каких порядочных они из себя строят. Проси, дубина. И чтоб рожу я твою поганую больше не видел в своем кабинете, а то получишь у меня, – сорвал зло на лакее Петр Саввович, замахнувшись на него пустой бутылкой, оказавшейся у него в руках. – Стой, зовут-то как ее, точно Софьей назвалась? – на всякий случай перестраховался Петр Саввович.

– Кажись как-то так и назвалась, – предположил глуховатый на оба уха лакей и поспешил скрыться от греха подальше.

Тотчас в кабинет вошла стройная небольшого роста молодая женщина в шляпке с черной вуалью, прикрывающей половину лица. Оставшись у двери и лишь сделав легкий поклон с приседанием, Тася чуть растерялась, ибо не ожидала увидеть столь сердитое и немилосердное лицо папеньки Мишеля.

– Простите, может быть я не вовремя, тогда…

– Нет, нет, барышня, в самый правильный момент и пришли. Именно правильный. Я тут как раз и сам подумывал, что надо бы познакомиться с окружением, в которое попал сынок наш, потолковать кой с кем, вот с вами, к примеру. А то, видите ли, не совсем здоровым он сделался… С чего бы это? Все вроде благополучно было, а тут вдруг – раз тебе. Нету ли какого женского следа? Запутаться-то молодому-неопытному мальцу это раз плюнуть. Надо бы разобраться, да парочку хороших советов дать… Впрочем, прошу, присядьте, – указал на пустое кресло Петр Саввович и сам направился к своему столу. – Ну-с, с чем, барышня, пожаловали? Уж не прощения ли просить потребность появилась, или, напротив, не испытываете своей вины в этом сомнительном дельце вовсе никакой? Сомнительное – это от слова сомнение. Видите ли, сомнения возродились по поводу дальнейшей судьбы мальца моего, что продолжать ему общаться с барышнями из другого круга было бы крайне… То есть, как бы вам… Я ведь не желаю обидеть, но однако ж, вы и сами должны понимать…

– Простите, я, право, как раз не понимаю… Ведь Миша… Михаил Петрович любит меня. И я не могу без него. Поэтому я здесь. Неужели он не рассказывал обо мне ничего?

– Был, матушка, разговор, был. Случаем проболтался Мишенька наш, куда похаживает, имя ваше упомянул даже, а то б кто ж нам рассказал бы, что и как…

– Я так волнуюсь, хотела бы его навестить в больнице и помочь… Могли бы вы сообщить, где он сейчас, как он себя чувствует, вы же знаете, где его лечат.

– Что? Навестить? Помочь? – затряс щеками и повысил голос Петр Саввович. – Вот что, барышня милая, я вам скажу: моему сынку доктора и лекарства помогут, да священные партийные писания, а еще – наша родительская поддержка и наставления. А от общения с вами он снова безумным сделается. Вот и вся ваша помощь – вред один. Еще и о любви какой-то говорите. Лучше Ленина любите, барышня, тезисы почитывайте – партком-то когда последний раз навещали? А мой сын без вашей так называемой любви обойдется. Есть на то другие, более правильные и надежные люди. К вашему сведению, есть!

Тася совершенно растерялась почувствовала, что от этих грубых слов и необоснованных обвинений вот-вот упадет с кресел в обморок. Что она такого сделала? Почему же Михаил Петрович почти ничего не рассказал об их взаимоотношениях своим родителям, отчего они настолько плохо осведомлены об этом и думают Ленин знает что? Тася попыталась все оправдать тем, что Петр Саввович из-за болезни сына чересчур нервным сделался и не ведает, что говорит. Она встала, чтобы молча уйти, но не сделав и двух шагов вдруг пошатнулась. Петр Саввович испугался и ринулся из-за стола, чтобы ее поддержать, боясь неприятных последствий и держа на всякий случай в поле зрения хрустальную статуэтку апостола Дзержинского. К счастью рядом оказался турецкий диван Петра Саввовича, где он иногда любил отдохнуть с трубкой часок другой, или поспать после сытного обеда. Это спасло Тасю от обморока с падением. Она тотчас уснула.

– Что ж это делается, глянь, худо-то какое вышло. Нервическая, однако, барышня, хоть и в деревне выросла. Вот сталинизм проклятый, – выругался он в сердцах и, оставив барышню почивать на диване, вышел из кабинета, чтобы позвать кого-нибудь из прислуги на помощь. Тотчас он натолкнулся на лакея, стоявшего как истукан в нерешительности у дверей кабинета и не решавшегося постучаться.

– Что стоишь тут, балда, точно аршин проглотил? – накричал снова на него Петр Саввович. – Али подслушивать вздумал, каналья? Так я тебя сейчас…

– Никак нет, ваше сиятельство, я с докладом опять. Барышня там одна вас дожидаются, о здоровье Михаила Петровича пришли справиться.

– Что ты мелишь, дубина, забыл что ли, что привел уже ее, эту… Тьфу ты…

– Так то эта, а там та… Другая стало быть…