Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Убью, скотина! Убью! Ананька, плут! Где ты? Убью, слышь, свинья?

– Так точно, ваше превосходительство, – ответил Ананий, появившись в дверях, – убьете.

– Уметывайся покамест, что б я рожу твою не видел, потом с тобой разбираться буду, – погрозил кулаком Петр Саввович, затем всхлипнул и вдруг сделался тихим, грустным и кротким. Ни с того, ни с сего он поочередно и как-то глупо стал кланяться то той, то другой гостье, запутавшись совершенно, как с кем себя вести.

– Простите, барышни, я ведь… Ведь вы в моем понимании как бы… Не того… А напротив – этого… Как тут сомнениям не возродиться, не втесниться в душу? Куда ж теперича после казуса энтого… Так-то вот с кондачка бывает. Водевильно, однако, решительно водевильно – признаюсь и каюсь.

Девушки же между тем весело переглядывались друг с другом, пожимали плечами, расширяли свои глаза и делали лица недоуменными. Наконец, Петр Саввович осознал, что без покаяний и просьб о пощаде тут не обойтись. Чуть поразмыслив и сообразив, у кого нужно просить прощения, он повернул все свое внимание на светленькую девушку Тасю, которую давеча принимал за лютого врага. И тут вдруг вместо лица барышни ему померещилось суровая физиономия Ивана Федосеивича, ее дяди, тем более какое-то еле уловимое сходство было – как не быть. Поняв и осознав произошедшую катастрофу теперь уж совсем до конца, до донышка, папенька Мишеля с воплем рухнул на пол и принялся лобызать носки ботинок Таси.

– Прости, матушка, ради Ленина и всех его святых соратников, прости и не гневайся! Не сказывай дядюшке своему, Ивану Федосеичу, про то, как я, голова неразумная, того… Видишь, казнюсь я, казнюсь. Оно, я знаю, преступленье… Во всякое время за это могли бы – чик и все. Но будемте современными и цивильными, не опустимся до всех этих мер варварских, древних, забытых обычаев… Я ведь для него, родимого… Ради Мишеля… тьфу ты, Мишеньки моего. Не бросай ты его, матушка, ради святых партийных угодников, порадей, благодетель наша, за него слабого. Да и меня, старичка, не прокляни, не дай испить горечи незаслуженной. Дядечке своему порекомендуй, похвали ласковым словцом старичка безвинного… По самый гроб звездиться за тебя, матушка, буду.

– Остановитесь, я вас прошу, – отпрянула от Петра Саввовича Тася. Но тот, как крокодил, пополз по полу за нею вслед, не отставая.

– Но ведь я же не отказываюсь от Михаила Петровича, я же сказала, что люблю его и хочу навестить в клинике, где он лечится, только скажите, как его найти, – воскликнула Тася на ходу.

Тут, наконец, Петр Саввович остановился и поднял голову.

– Правду говоришь, матушка? Ох, свет партейный, неужто отхлынуло? Да ради бо… ой, ради Ленина нашего, сходи, родная, погляди на него, поддержи дух его партейный. Он и оживет, силы сразу вернутся к нему. Сейчас, сейчас, адресочек, телефончик, все найдем, – вскочил на ноги Петр Саввович и, не замечая непривычной боли в членах, резво побежал в свой кабинет.

– Может быть я могу воспользоваться тоже… Может быть вы позволите навестить Мишеля? – подошла ближе к Тасе Софи.

– Извольте. Если хотите, давайте даже вместе… Я только пока так и не поимела чести узнать о вас… Кто вы… Да и о наших взаимоотношениях с Михаилом Петровичем вы, видимо, тоже плохо осведомлены, не знакомы со мной. Так вы его знаете? – опять с некоторой тревогой в голосе спросила Тася.

– Очень хорошо знаю. Да вы не волнуйтесь. Мое собственное отношение к Мишелю просто дружеское, хотя он… Если вы хотите откровенности с моей стороны, то скажу, что Мишель, возможно, некоторое время назад желал более серьезных отношений. Но теперь есть вы… А я… Ведь я люблю другого… Ой, кажется идет, – вздрогнула Софи, услышав шум за дверью кабинета, – давайте поговорим обо всем чуть позже и расскажем все друг другу. Я бы очень хотела с вами познакомиться поближе. Мы ведь можем даже подружиться.

Глава XXII

Князь отрешенно бродил по дурно вымощенным мостовым одного из непопулярных черных петербужских кварталов и все-равно не мог стряхнуть с себя мыслей о Софи. Он нарочно забрел сюда, отдаляясь все дальше и дальше от ярких площадей и ухоженных проспектов столицы. Здесь он и раньше бывал. Нечто такое было в этой атмосфере, что его успокаивало, отвлекало, а иногда давало пищу для тех или иных творческих идей и замыслов. Вот знакомое здание, а в нем трактир. Тут он был когда-то… Но почему это связано как-то с ней, с Софи? – подумал князь и сердце его даже забилось сильнее. Да, кажется, здесь он нашел того старика, которого использовал как обнаженную натуру и привел его в свою мастерскую в Валерьянку. Ну и что же? А, так вот в чем дело: ведь тогда же он работал и над портретом Софи. Теперь он, вспомнив, удивился этому незначительному совпадению и грустно усмехнулся. Желания узнать, жив ли старик, у Адольфа Ильича почему-то не возникло, и он, не повернув к дверям трактира головы, а наоборот опустив ее еще ниже, побрел мимо, глядя на мостовую лишь на две-три сажени вперед себя. Не пройдя и всей длины здания, он вдруг услышал сзади раздавшуюся из дверей трактира ругань и крики. Тотчас хлопнули двери, крик на миг усилился. Князь остановился и обернулся. Из дверей выбежал растрепанный мальчик и побежал в его сторону. В глазах бегущего были и слезы, и страх, обида и отчаяние. Адольф Ильич сразу узнал мальца.

– Стой, – схватил он его бегущего за рукав. – Ты куда это, братец, поспешил так резво? Неужто не помнишь товарища старшего своего? Надобно здороваться с приятелями-то. Аль действительно не признал? А я ведь с тобой, брат, точно знаком. Вроде бы мы даже сдружились давеча. Хотя нет, давненько это было. Ну, так припоминаешь?

– Это вы, сударь? – изумился этой встрече мальчик. Только звать-то как вас, я и не припомню.

– Ну, считай, мы с тобой квиты, ведь и я твое имя-то, каюсь, подзабыл, напомни-ка…

– Василием нас зовут…

– Ну а я… А зови-ка ты меня, брат, князем, как все зовут. Князь и князь. Ну так?

– А чего ж нет. Буду и я князем вас кличить. А я ведь, князь-сударик, как раз в эту пору вас вспоминал…

– Неужто? А что ж в моей персоне такого, что из памяти твоей не выветрилось?

– А я это… Вот ваш ножичек… Я