Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Глава XXIII

Михаил Петрович после медитационного сеанса вернулся в свою палату и не снявши чулков, прямо в халате упал поверх одеяла, да так и уснул. На соседа он не успел обратить внимания. Тот сидел тихо и неподвижно в уголку палаты и спать решительно не собирался. Если бы Мишель сразу не уснул, то испытал бы чувство дикого ужаса, увидя во мраке эту застывшую тень и скорее всего сбежал бы в коридор.

Во сне он тотчас увидел говорящую шляпу доктора Вениамина Дормидонтовича Зарокова. Шляпа спрыгнула со шкафа, стряхнула пыль точно таким же манером, как стряхивают влагу собаки после купания, а затем не спеша проковыляла по полу к лежащему и спящему Михаилу Петровичу. Тотчас она ловко запрыгнула на кровать и, приземлившись возле головы спящего, заговорила человеческим голосом:

– Да-с… Вот ведь как оно… Именно, именно… Так как же вы, батенька, умудрились в двух барышень-то этак раз и того… влюбиться ровно гимназист несмышленый, неопытный какой?

– А откуда, простите, вам сие известно? – спросил во сне Мишель шляпу.

– Как же откуда? Обижаете, милостивый государь. Кто, простите, ближе к мозгу человеческому стоит – калоши, перчатки, пальто или все-таки наш брат – шляпа? То-то же. Скажу вам откровенно, – тут шляпа даже как будто оглянулась на всякий случай, – я к мыслишкам человеческим стою ближе самого Ильича нашего Владимира.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Это ведь как на кухне на горящей плите в кастрюле. Сначала пар крышечку поднимает, а уж только потом ввысь уносится и щекочет нос кухарке. То-то же. То есть я вроде крышки той – мыслишки ваши первым принимаю на себя. Но я не Вениамин Дормидонтыч, с которым вы не давеча как вчера успели познакомиться, и не для того здесь, чтобы вам проблемы ваши объяснять аналогиями и аллегориями. Хотя почему бы и нет… Ленин тоже притчи рассказывал. Просто хочу помочь разобраться кое в чем.

– Извольте… Только я буду вам обязан…

– Нет, не беспокойтесь, сударь. Я безвозмездно. Так вот… Побывав на вашей воспаленной головке удалось выяснить причину странного раздвоения вашей личности. Сердечко, батенька, оно самое. Левое и правое предсердие живут и любят каждое по себе, по-своему. Поэтому вы один предмет любите левой половиной, а второй правой. Никак не наладят контактов друг с другом половинки-то ваши сердечные. А еще и соседями называются, тьфу. Да, но ведь кроме них и желудочки в сердечке вашем, заметьте, имеются – левый и правый. Тоже знаете-ли-с… Того гляди… Ой, да ведь при таких обстоятельствах и в четверых барышень немудрено влюбиться. Берегитесь, братец мой. Представляете? Вот проблемка то будет.

– Ну это уж вряд ли. И так вот… видите, где оказался? Так что…

– Ну, это я на всякий случай, предупреждаю просто. Не помешает. Так что ваши четыре камеры сердечные – все как… я не знаю… Представьте дом, да только в доме-то том четыре отдельных входа в каждую отдельную квартирку, и каждый на свою улицу выходит. Так что, кто поселится в нем – соседей знать и видеть не будут. Вот хотя бы как. В общем сердечку вашему раздробленному единым целым нужно стать, как это должно быть у всех порядочных людей, выселить всех лишних и остальные входы забить досками наглухо. Один только оставить. Тогда и надобность любить два предмета отпадет. Тем более четверых, не дай Ильич.

– Так как же это исправить? – спросил Мишель шляпу.

– Боюсь, батенька, сложновато будет. Но ничего, ничего, что-нибудь придумаем. Вы вот что… Впрочем достаточно просто дать совет, а там вы и сами разберетесь. Уж коли так, сколько б их ни было – хоть две, хоть четыре барышни, на которых вы запали, выбирайте-ка, милейший мой Михаил Петрович, ту, кто вас любит. Вот и все. Ее одну. Именно, именно. Ну-с, так кто из них? Подумайте-ка, батенька, и сердечко свое предоставьте именно ей – и желудочки свои, и предсердия – все ей одной и отдайте. Вот врачи говорят, что если есть дырочка между половинками – это порок сердца, болезнь то есть. А в любви, сударик мой, все как раз наоборот. Тут стеночек не должно в сердце быть вообще – все ей одной предоставьте. Запомнили? Усекли? Однако, пора. Задерживаться, право, нет натурально никакой возможности. Дела, знаете. Тем более вас и другие гости поджидают. Мешать не буду. Будьте здоровы, сударь, – пожелала шляпа Михаилу Петровичу, спрыгивая с кровати.

Не известно сколько Мишель успел пробыть в объятьях Морфея, предаваясь одновременно беседам со шляпой, как вдруг действительно почувствовал кого-то рядом – не во сне, а наяву, и не говорящий какой-нибудь предмет, а конкретное существо человеческой природы. От этого внезапно разбудившего его ощущения он даже как-то внутренне вздрогнул, но не сразу открыл глаза. Наконец он решился их приоткрыть и теперь уж по-настоящему встрепенулся всем телом, увидев перед собой стоящего во весь рост соседа – тощего и длинного Кондратия, который уж который день отказывался от домашней снеди. Лицо его было освещено горящей слабоватной лампочкой, что заменяла свечу. Свечи по причинам безопасности были в этом заведении запрещены, а вот чернильницы, стоящие под ленинским образом, были настоящие, из хлеба и с молоком. Казалось, что Ильич, которого должна была освещать лампочка, остался без блеску и свету, весь его пожертвовав фигуре Кондратия, осветив ее странным мистическим огнем. Сосед стоял как черная статуя над лежащим в скованном ужасе Мишелем и как будто даже улыбался как-то милосердно, по-отечески и снисходительно, непрерывно глядя на лежащего соседа, словно мать на ребенка. Улыбка эта, правда, никак не успокаивала, скорее наводила еще больший ужас на лежащего Мишеля.

– Проснулись, Михаил… Михаил Петрович? Вот и славно. Сам собой сон слетел, точно воробьишко какой с веточки, а мы, как говорится, тут ни причем. И будить не пришлось. Хотя я чуть было не решился растолкать ваше тельце холеное, уснувшее словно дитя невинное. Вот видите, сам Ильич приказал шорки вам приоткрыть, как видно. Так вы спросите, почему я здесь пред вами в некотором ожидании и нетерпении? Извольте, я отвечу: у меня, милостивый государь, к вам дельце. Вы позволите присесть на краешке коечки вашей?

Мишель молча выполнил просьбу, отодвинулся к стене, и Кондратий сел рядом.

– Понимаете, сударь мой, какая штука? Я бы не стал вас беспокоить, но мне необходимо сейчас, срочно, с кем-нибудь, с каким-нибудь понимающим человечком обсудить одну вещь. А вы