Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

мне как раз симпатичны и подходите, хотя так уж получилось, что на возможность пообщаться у нас с вами не нашлось до сих пор подходящего времени. Я ведь днем при супруге-то никак не могу. Она не поймет. А вот вы – дело другое. Так что теперь настало время. Никто не помешает. Вы ведь, кажется, того… по письменной части?

– Я – нет… я это… телеграфист, – еле-еле смог произнести Михаил Петрович.

– Ах, вот оно как. Ну и славно. Годидзе, как говорят братья наши грузинские. Думаю, вы должны понять…

– Простите, я не уверен, смогу ли чем-нибудь быть полезен. Я ведь сам, кажется, не того… не совсем еще в норме в смысле здоровья.

– Так это ничего, ничего. Это не повредит никак. Это даже положительный фактор. Так вот… Собственно чего тянуть, скажу вам прямо всю правду-матку: видите ли, я ведь на самом деле, сударь мой, уже третьего дня того…

– Чего, простите, того? – переспросил Мишель, поскольку Кондратий вдруг замолчал на некоторое время и даже сделался грустным, печально опустив голову.

– Как же вы не понимаете? Все, сударь, того я… То есть преставился… Умер, так сказать. Каюк пришел. Вот в чем дело. И никто, представьте, не замечает во мне этой знаменательной перемены, – снова оживился сосед.

– То есть, в каком смысле? В переносном как бы? – осмелился предположить Мишель, уже не пытавшийся избавиться от жуткого ощущения во всем теле.

– Отчего же в переносном? Я редко пользуюсь переносом смысла. Смысл моего откровенного признания обладает всеми признаками монументальности – стоит прочно, как пирамида, как мавзолей спасителя. Хотя, я вас понимаю… То есть все ваши сомнения. Тем более и сам не так вот сразу… Собственно, только сейчас и понял, в чем суть.

– Но ведь вы… Вы вот изволите разговаривать со мной, двигаетесь, от вас тепло даже идет.

– Тепло… Да-с… Видите ли, Михаил Тимофеевич…

– Петрович.

– Ах, простите великодушно… Впрочем нам простительно. Мертвым многое прощается. О покойниках или хорошо, или ничего. Так вот, вы говорите двигаюсь, тепло излучаю, беседую. А что же, милостивый государь, в этом необычного-то вы находите? У нас, у умерших, имеются соответствующие права и на это. Не все, правда, пользуются сией привилегией, ибо тотчас стремятся к Ленину в заоблачный кремль. Еще бы. Кому же хочется здесь даже на секунду задерживаться – в этом мрачном и неуютном миру, когда там… Там розовый свет, сияние, любовь, чистота, совершенство, легкость, безболезненность, приятный морской ветерок, солнечное тепло и возможность созерцать нимф золотой над его лысой мудрой головой.

– Но ведь вы-то сам…

– Вот именно – я. Именно, именно, именно. В том-то и штука, – закивал головой новоиспеченный мертвец. – Поэтому и за помощью обращаюсь к вам как к интеллигентному человеку. Что ж это, милостивый государь, со мной такое происходит? Я положительно не понимаю. Может у вас мыслишки какие имеются насчет этого? Ведь почитай три дня и три ночи уж как мертвый, ан нет – не спешу туда, – указал кривым и длинным пальцем Кондратий в потолок. – Поэтому и хочется потолковать с образованным человеком. Почему так произошло, а не этак – по-другому? Нет, я понимаю – какой-нибудь неверующий или маловерный, но ведь я… я всегда верил в Ленина, поклонялся всем его красным апостолам, читал тезисы, святые первоисточники, а Синюю Тетрадь особо любил, перечитывал до дыр. Да ведь и это еще не все, как иные думают, ибо даже умолчания Ленина о чем-то неведомом и недоступном столь же вдохновенны, что и сказанное им или написанное. Я и об этом тоже много размышлял, мысленно дополнял паузы и многоточия, белые пятна. А сколько я одних чернильниц хлебомолочных пропустил через вот это свое тело, мертвое нынче. Бывало неделями только ими и питался. От всего остального отказывался. Эх… За что же мне нынче такое испытание дано?

– Так может быть вы как бы того… живы и не умерли вовсе? – осторожно заметил Мишель.

– Что? – встрепенулся Кондратий и застыл в одном положении. – Как вы сказали? Простите, это что, шутка? Или вы хотите как-то обидеть? Надеюсь нет?

– Нет, нет, что вы. Зачем обидеть? Простите покорнейше, я это так, сгоряча… в порядке предположения. Ведь бывает же такое, что…

– Милостивый государь, – холодно и надменно произнес мертвец, чуть отодвинувшись, – позвольте мне дать вам один совет. Вы вот что… Вы впредь научитесь уважать мертвых. Они, сударь, того заслужили, чтобы их чтили и уважали. Меня сам Ильич призывает к себе… Вы понимаете? Так-то вот. Хотя, конечно… В данном случае что-то не получается, загвоздка какая-то. Некая сила неизвестного происхождения вмешивается, удерживает мой дух святой партийный в этом грешном физическом теле, нелепом, несуразном, существующем не известно ради какой цели в этом уродливом и несовершенном мире и прекрасно дополняющем это уродство. Ноги-то мои видели? Корявые, синюшные, тьфу. Гадко, противно… Мозоли… Ладно, – несколько разочарованно вздохнул Кондратий, – пожалуй я пойду вздремну. Завтра с утра блинчики обещали с малиновым вареньем, не ровен час, так и проспать не долго. Мне надо позавтракать до прихода супруги дражайшей моей. Поплотней надо б.

Когда сосед отошел от кровати и почти слился с темнотой своего угла, а потом и вовсе пропал, приняв горизонтальное положение, Мишель осторожно выдохнул и попытался расслабиться, но сон не шел. Он ворочался в каком-то странном полузабытье и по-настоящему уснул глубоко только к рассвету. На сей раз он видел во сне Ленина, несшего двухлитровый бидончик с пивом. Внутренний карман чуть запыленного от дорог костюма Ильича оттопыривался, отягощенный неким скрытым от глаз предметом, возможно сосудом с жидкостью. Владлен проходил мимо какого-то дома, как вдруг из ворот выбежали две женщины, просящие помощи. Они рассказали Владимиру Ильичу, что брат их, сапожных дел мастер Лазарь Моисеевич Каганович, три недели назад почувствовал себя плохо и попытался облегчить свое состояние самогонным спиртом, полученного им в количестве один трехведерный мех от некого Иосифа в качестве оплаты за хорошо сшитые сапоги. Пил он снадобье три недели подряд, и лекарство ему сильно помогало. Он даже песни пел, а также много смеялся и отказывался спать и есть. Когда же зелье иссякло, Лазарь наконец уснул мертвым сном. Проспав двенадцать часов, поутру он проснулся и почувствовал смерть рядом с собой. Так тяжело ему никогда не было, а снадобье было выпито все до капли. Сначала он стонал и плакал, звал на помощь, дрожал всем своим телом, а потом впал в беспамятство. А нынче же он показался сестрам вовсе неживым. Владимир Ильич, выслушав женщин, охотно согласился зайти посмотреть на