Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

этого не замечает. А куда же это сам батюшка запропастился? Странно, ведь Карл Маркс же пришел… Наверно они уже поприветствовали друг друга там на дворе. А теперь батюшка, видать, лошадок гостя дорогого потчует овсом и горохом и угощает возницу – гнома Фридриха – вишневой наливкой. О, Владлен, сколько же всяких сладостей, игрушек и диковинок было выписано тогда Александром Модестовичем из города! И не только ей одной, но и всем крестьянским детям. Ой, конечно же не выписано – ведь подарки же Карл Маркс принес в своем красном мешке. Да, да, именно он!

Обо всем этом Софи вспоминала весь праздничный вечер. Она то печально улыбалась, то становилась серьезной, и мелкая теплая слеза выплывала из ее глаз, задерживаясь и прячась в густых ресницах, долго не спадая вниз. В душе постепенно стали переплетаться воспоминания не только детства, но и нынешние события и переживания. Вот и вечер наступил, окна захмурились. На кухне остались стоять нетронутыми яства, приготовленные Аксиньей. Софи совсем стало плохо. Она снова вспомнила князя. Будь он здесь, рядом с ней, и не было бы этой печали, и не заблестели бы напрасные слезы в ее глазах. Что-то нужно было сделать, изменить позу, встать, пройтись по комнате. Иначе эти мысли ни к чему хорошему не приведут, – подумала она. – Может быть разумно было бы провести этот праздник все же в компании каких-нибудь веселых и беззаботных людей? Софи поднялась с кресел, подошла к окну и посмотрела на улицу, отодвинув штору. Кто-то в черном стоял под окном и смотрел как будто прямо в ее сторону. Ей показалось, что это был князь – уж больно человек, стоящий внизу, был схож с ним. Она отпрянула от окна, почувствовав как будто укол в области сердца, быстро сбегала погасить электричество и тотчас вернулась, задыхаясь от волнения. Глянув снова на улицу, она увидела лишь поспешно удаляющуюся тень. Неужто князь? Зачем он здесь, что ему еще надобно? – прошептала она. – Нет, матушка, – тотчас ответила она сама себе иронично и насмешливо, – уж больно много ты думала об нем, вот он и мерещится повсюду. Наверно это был городовой или бродяга бездомный. Кого ж еще в это время встретишь на улицах?

Глава XXVI

Князь бродил с утра по улицам города, думая о Софи и никак не контролируя свое перемещение. Он действительно как-то вдруг, сам того не заметив, оказался под окнами девушки. Некоторое время стоял и всматривался в зашторенные окна, ожидая увидеть движенье, колыханье штор, услышать шум и веселье, вырывающееся наружу. Но по всему было видно, что в доме была, несмотря на свет, гробовая тишина, ибо даже редкой тени не мелькало за шторами. Есть ли там кто, кроме Софьи Александровны? – думал он. – Неужто она и впрямь одна и нет у нее ни мужа, ни жениха любимого, полюбовника – никого? Не успел Адольф Ильич подумать об этом, как штора распахнулась и в окне показалась она сама. Свет за спиной ее не дал разглядеть дорогих черт, но там была она, и это самое главное. Это было и сладостной наградой, и горстью соли, просыпавшейся на рану. Защемило в груди. Что нужно было делать? Софья Александровна пропала на мгновение, и князь поспешил уйти. Было стыдно. Зачем же он так обошелся с ней тогда, а теперь вот пришел, как вор? Да, у нее висит картина – его работа… Могла бы картина иным образом попасть в дом, а не так, как подсказала ему упрямая и глупая уверенность? А вдруг все было иначе, чем объяснялось якобы логическим мышлением на основании каких-нибудь вздорных трехпяти звеньев воображаемой цепочки. Логика, брат, предает иной раз. Вот, скажем, – размышлял князь, – коль река, к примеру, начинается по ту сторону горы, а продолжается здесь, то умный со своей логикой предположит, что она обязательно обошла эту гору где-то сбоку. Дурак-то без логики – тот еще подумает, что течение на гору взобралось, а потом вниз сошло по прямому пути. Ну и дурак… Да только тот логический мыслитель – на много ли он правее дурака, ежели тоже ошибся, ибо без логики шагу вступить не может? Ведь на самом-то деле может оказаться то, что оба они одинаково не правы. Истина-то в том, что существует подземное течение, грот, пещера, и река эта вовсе не изменила своей стези – ни влево, ни вправо, ни вверх. Так-то вот может неожиданно оказаться. К оппортунистам эту логику. Вот и я… Надо ж было разобраться, выслушать ее саму – Софью Александровну.

Третьего дня с одним знакомым купцом он отправил Васю, своего ученика и помощника, в деревню к родным, так сказать, на каникулы. Князь написал письмо родителям Васи, пообещал дать уроки мальцу и по наукам, и по ремеслу. Мальчик оказался старательным, расторопным, учился всему вдохновенно. Он был весьма любопытным и задавал множество вопросов Адольфу Ильичу.

– Отчего, князь, – спросил как-то мальчик своего учителя, когда тот работал над картиной, – вы избегаете точного изображения, ну, такого, как на фотографической карточке?

– Ну, коли кому хочется такой вот точности, то действительно, пускай к фотографу и обращается или к кустарю какому-нибудь. А если ты, Вася, хочешь художником стать, то попробуй-ка осмотреть человека так, чтобы увидеть не только тело. Посмотри на него еще раз, да только другими глазами огляди, и увидишь его без тела – каков он из себя. Представь, что у тебя две пары глаз.

– На лбу, что ли? – удивился Вася.

– А хоть и на лбу. Лицо или туловище нарисовать ты уже, брат, способен, да и многие другие, кто считает себя художником, – что видят глазами своими вот этими, которые моргают, то и рисуют. А ты возьми-ка и те свои главные моргалки прищурь на время, а другие свои глаза открой пошире. Они, брат, особые. Они тела-то никакого и не видят. Они душу саму видят. Хотя душа-то она в теле находится и во многом повторяет его очертания. Но в ней много чего иного, чем того, что на лице написано. Конечно, лицо тоже ведь меняется, и осанка, и походка и движения – в зависимости от того, что внутри происходит. Это тоже надо уметь разгадать простыми своими глазами. Но мы сейчас о другом, о самой душе, потерявшей в твоих других особых глазах видимую оболочку – тело. Может твои глазки на лбу поначалу открываться не захотят, а ты пробуй, пытайся. Вот поедешь завтра домой, карандаши захвати. У тебя ведь,