Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

не покидала князя. Но сейчас, в праздник, когда грех было хвататься за кисти… После той последней встречи с Софи работы, которые появлялись, стали казаться Адольфу Ильичу не достаточно совершенными, не хватало какого-то волшебного последнего вдоха в картину, чтобы ожил холст. Что-то во мне нынче не на месте, – думал князь, прекрасно зная, что ему мешает, и что могло бы зажечь. Он с горькой усмешкой вспомнил сегодняшнее утро, как бросился он в приступе отчаяния к своим прежним приятелям, которые покинули его. Двоих он, бродя по Невскому и ближайшим кварталам, повстречал к своему удивлению почти прямо на проспекте. Сначала Варламова недалеко от Казанского Парткома, а часом позже Лебединского где-то в районе Исаакиевского центрального пункта сбора металлолома и макулатуры. Он стал вспоминать этих своих приятелей, встреченных давеча. Давно он их не видел. Но до чего же они странными нынче стали. Хотя и сам он – ну чем лучше? Варламов – тот все оглядывался по сторонам, не мог произнести слова, пока не притащил князя за рукав в надежное место, где никто не мог подслушать. Одет он был в какую-то странную кумачную куртку с глубоким капюшоном, болтающимся словно котомка сзади. Подобные одеяния князь и раньше встречал на прохожих и тоже удивлялся.

– Извини, брат, что руки не подал, – все еще оглядываясь, сказал он князю. – Дела сейчас таким макаром повернулись, не поверишь. Видишь ли, я нынче не тот, что раньше был.

– Так что ж с тобой случилось? Заболел или как?

– Нет, Адольф. Тут случилось посерьезней каких-нибудь простуд и прочих недугов. Тут такое… В общем я, брат, в масонскую ложу записался, – понизил голос Варламов, на всякий случай оглянулся и даже зачем-то посмотрел наверх на крышу парткома. – Вот оно что. Так-то вот дела обстоят. У нас, видишь ли, братство. А с остальными мы – так… Мы холодно со всеми посторонними-то. Не обижайся уж. Или вот что… Ты бы того… к нам присоединился б тоже. Художники нам нужны. У нас дружба, брат, ты даже не представляешь.

– Это что ж такое, – спросил князь, – организация-то ваша? Против кого и за кого стоит?

– Я, признаться, не разобрался еще сам толком. Там все тайнами покрыто. Ходим по улицам, друг друга узнаем по особым приметам и особому рукопожатию, или знаки подаем. Собираемся тайно, при свечах, в основном по ночам. При этом еще и лица скрываем друг от друга на всякий случай вот так, – и Варламов ловко спрятал свою голову, напялив на себя капюшон и опустив ее вниз так, чтобы лица не было видно. – Когда идем на тайное собрание или после расходимся, следы долго заметаем, петляем по темным улицам и дворам, – продолжил он, вынырнув снова из своего мешка и освободив голову. – Так-то вот.

– А дальше-то что? Смысл в чем? Я ведь не пойму… Объясни, брат.

– Так ведь мистика одна чего стоит. Атмосфера таинственности. Гербы нашей масонской ложи – ты бы видел… Это ж ребусы настоящие, тайные и судьбоносные знаки, их сочетания и скрытый тайный смысл. Художнику дело сразу бы нашлось. Эх, кабы сам мог объяснить тебе… Только я того… не умею правильно растолковать. Но силу всю эту мистическую чувствую остро, аж дух захватывает от тайны этой.

– Так следят, говоришь, за вами?

– Сам-то я не заметил слежки никакой. Не знаю, нужны ль мы кому – а может и нужны. Но вроде все чисто. А скорей всего никому до нас надобности нет.

– Так чего ж тогда петлять по улицам-то?

– Так ведь организация-то тайная, я же объяснял.

Среди проходящей неподалеку толпы вдруг показался средних лет господин с седыми усами, на котором была надета похожая кумачная куртка. Заметя Варламова, который тотчас смолк и напрягся, он лишь чуть приостановился, сделал незаметно пальцами какие-то знаки, на которые Варламов ответил подобными странными двумя-тремя жестами. Приятель князя тут же заторопился, вместо прощания отделался какими-то общими и невнятными фразами и исчез, не выдав князю своей масонской тайны.

Лебединский же, встреченный Адольфом Ильичем чуть позже, тоже был не лучше. При встрече он показался князю куском льда или, скорее, ледяной статуей. Приятель стоял на площади, скрестив на груди руки, и смотрел на блестящий купол Исаакиевского центрального пункта сбора металлолома и макулатуры. Лицо его было отмечено презрительной и надменной гримасой, а глаза сверкали блеском злобы и ненависти, особенно когда он переводил свой взгляд от купола вниз на радостную толпу прохожих, спешащих отметить праздник в кругу своей семьи или у друзей. Тогда он ко всему прочему еще и кривил губы.

– Ты чегой-то, приятель? – спросил его князь удивленно. – Словно сам не свой. Взгляд у тебя тепереча какой-то странный и холодный уж больно.

– Что ж тут удивительного, Адольф. Я ведь, брат, уже не тот что раньше.

– И ты? – удивленно спросил князь. – Так что ж такое?

– Да как тебе объяснить… Я нынче к этим… к мизантропам примкнул. Да-с, мизантроп, представь себе. Вот так-то. Как же мне прикажешь иначе смотреть-то? Я ведь не добрый дедушка Маркс с подарками для детей, что б улыбаться, глядя на всех.

– Вот тебе на – мизантроп, – удивился князь. – Это что ж за болезнь такая?

– А ты, брат, что, не знаешь?

– Что-то слыхал, да не припоминаю.

– Ну так вот… Это значит, что не люблю я вашего брата – человека. Вот и все тут.

– Так ты сам-то кто будешь? Не обезьяна же…

– Нет, не обезьяна, – чуть смутился Лебединский. – Я может не совсем точно выразился. Я-то как раз человек. А все остальное человечество отчуждаю от себя. Вот что.

– А что ж на практике-то? Просто смотришь на всех с таким вот надменным выражением лица и все?

– Отчего же только смотрю? Я например, это… Как бы тебе объяснить? Ну… Эй, мальчик, – окликнул Лебединский вдруг какого-то веснушчатого мальчонку, катившего ржавое велосипедное колесо с помощью выструганной палочки, похожей на указку, – подойди-ка, брат, сюда. Дело имеется…

Мальчик доверчиво подошел к господам, улыбаясь всем своим веснушчатым лицом.

– А ну ка, братец мой, повернись-ка ты к нам спиной. Видишь там букашечку интересную? Да ты нагнись, а то не разглядишь козявку-то.

Мальчик удивленно выполнил просьбу, нагнулся и стал искать насекомое. Неожиданно Лебединский изловчился и дал мальчонке пинка носком сапога ниже спины так, что мальчишка чуть не упал, отлетев на десять саженей вперед. Он тут же захныкал и удрал восвояси, схватив свое ржавое колесо и на ходу испуганно и недоуменно оглядываясь. Лебединский же снова распрямился, скрестил опять руки на груди и