Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

брат, и приятели там небось остались и родные – малые и большие. Сколько натуры… А вокруг-то, небось, люд крестьянский – бери любого, да и всматривайся получше, да не только в тело, в лицо, форму глаз и носа. Попробуй увидеть и нарисовать чье-нибудь невидимое тело. В нем и красок больше – от иссиня черного до белого огня. И форма-то ведь не такая постоянная и четкая как в видимом теле. Все там изменчиво, расплывчато в зависимости от того, что в жизни происходило раньше и что сейчас, и даже то, что еще не наступило и чего иные ожидают с нетерпением или наоборот со страхом. И физический труд свой отпечаток дает, усталость, боль любая, напряжение… И ненависть с любовью, зависть и гордость – все в нем ты можешь увидеть, в невидимом теле, если сумеешь. А когда ты научишься видеть и то, и другое тело всеми своими глазами одновременно, то и на холсте появится нечто большее, чем подобие фотографической карточки. Хотя, может еще рановато тебе этому учиться. Это я так, на будущее, коль ты спросил… Ладно уж, научись пока как следует уши да нос изобразить и соотнести на бумаге все члены, туловище и голову правильно по размерам, а то давеча голову дворника нашего нарисовал – не голова, а репа какая-то. Анатомия, брат, это важная наука. Ее не только врач должен знать, но и наш брат художник. Тебе еще рановато может обнаженную натуру рисовать, но хоть пропорции научись соблюдать. Много ль ты видел прохожих на улицах с такой вот головищей?

– Ну, это да… Получилось неважно. Только это я случайно… – согласился, покраснев, Вася. – А знаете, князь, я и сам не так давно все думал, глядя на людей простыми пока своими глазами, почему один и тот же человек становится некрасивым, когда он зол и как его лицо меняется и светлеет, если он добр и особенно, если влюбился в кого-нибудь.

– Это ты, брат, молодец, что такое приметил. Ну-ка, продолжай…

– Я вот думаю, ежели кто хочет стать красивым, так дорогое платье и прическа – это тьфу, последнее дело. А вот, ежели ты всех любишь, не гордишься, не завидуешь, не злишься на кого-то, не думаешь, как бы кого обмануть и богачем стать побыстрей, то ведь это все на твоем лице отражается. Не может такой человек быть некрасивым… Во всяком случае выглядеть он будет в сто раз лучше, чем злюка какой-нибудь. Я все тайком к хозяину своему бывшему присматривался там в трактире, да один раз как-то вздумалось мне представить, что вот он добрый, любит меня как сына и представил я тоже, что сам его люблю. Испугался даже такому, а потом понял, что видел бы я его точно уж другими какими-то глазами. И был бы он тогда для меня словно иной человек. Вот и вышло бы два портрета разных, ежели бы так вот изобразить хозяина моего и злючего, и доброго. И не признали б чужие люди, что один и тот же человек на двух холстах.

– Прав ты, брат. Мысли твои весьма интересны. И действительно художнику есть над чем поразмыслить. Нам ведь все надо писать – и зло и добро, злые и влюбленные лица, молодые и старые, здоровые и убогие. Действительно, иной человек кажется некрасивым, то есть лицо его, даже если он и не злюка, как ты говоришь. А вот если его внимательно с разных углов рассмотреть, разным светом осветить, поговорить о том, о сем, о хорошем, то в можно поймать какой-то момент, нужный пик, который тебе нужен. Найдется в нем красота, да только затоптана она, сознательно скрыта, а то иной раз о ней просто забыто. А если и не классическая эта красота, так хоть какая-то своя изюминка, она-то обязательно есть, и по цене ее можно с жемчужинкой сравнить, если удастся тебе найти ее в твоей натуре. Есть, брат, есть в любом человеке та изначальная форма – абсолютная и совершенная. Сверху же он прикрыт всем тем – и плохим и хорошим, что лепит на него этот противоречивый и сложный мир. То полнит, то вырасти не дает, то лицо искажает, походку и так далее. И таким мы себя и всех вокруг видим. Кому как повезет, и как он сам к окружающему миру относится, так и будет он выглядеть в наших глазах, либо светиться, либо гасить свет вокруг себя. Был бы наш мир чист, безгрешен и стерилен, лишенный отрицательной своей половинки, то мы все были бы поголовно чисто статуи древнегреческие. Представь, как же было бы интересно и себя и другого увидеть таким, каким он изначально должен быть. Я тебе давеча про душу говорил, какой ее можно представить. А тут я про тело физическое. Вот художнику-то иной раз очень важно увидеть сквозь раковину и ту жемчужину и эту.

– Так выходит дворнику не достаточно голову поменьше нарисовать, а еще его сквозь раковину надо увидеть, каков он красавец и изобразить вроде статуи мраморной?

– Ну, ты прав, брат, – рассмеялся князь, – коль иронизируешь так. Действительно, ищи красоту, но не забывай и убогость изображать, а как же без нее. Половину ей посвяти – убогости, грязи, боли, да там много чего. Однако и в уродливости нашей жизненной не все надо с ходу хватать. Не всегда это разумно раз и на холст что-то наносить, не задумываясь над этим. Не знаю, что я тебе наболтал. Пока всего этого и не надобно бы знать, постепенно дошли бы, а то наговорил с целый короб, да боюсь мудрено понять. И это ведь далеко не все. Есть еще много и другого, что даст окончательный штрих в твою работу. Вот, к примеру, то самое освещение, которое твою натуру окружает – естественное оно или искусственное. Свет в окне, пламя, электричество? Какое время суток, года, да даже температура внутри помещения и, представь, снаружи, и много еще всего – все отражается на твоей картине, если ты мастер. Тут вариантов поболе будет, чем в шахматах. А твое собственное состояние души, когда ты за кисти берешься? Это уже другая история. Твои болячки, твоя любовь, а может ненависть. А может ревность…

Глава XXVII

Все дела были закончены к праздникам. Князь решил отдохнуть сам, да вместо отдыха опять это варево в голове закипело. Софи появлялась незамедлительно в его сердце и мыслях, чуть только выкраивалось свободное время. Она и во время работы