Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Что? Простите, вы о ком и о чем? Какая плаха? У меня к вам конкретное дело. Соблаговолите выслушать, я вас покорнейше прошу, – заволновалась Софи, не понимая господина Суркова, куда он клонит, и за кого он ее принимает. – Вот, прошу вас взглянуть, – достала она фотографию из конверта, лежащего на столе. – Что вы скажете об этой картине? Это все, что мне необходимо узнать от вас. Для этого я и хотела с вами увидеться.

– Что, какой-то фотографический портретик, ха-ха? – игриво заморгал глазками Сурков и всмотрелся в картинку, ничего не видя. Как ни хотелось, но пришлось воспользоваться висящей на шее на кожаном снурке небольшой линзой в серебряной оправе. Посмотрев еще раз внимательно на фотографическую карточку, Вениамин Дормидонтович вдруг изменился в лице, и всю его легкомысленную игривость будто ветром сдуло. Он дернулся всем своим мощным телом, вскочил с места, чуть не опрокинув стол, и как будто даже хотел было дать деру. Пораженная этой реакцией на картину теперь уже третьего человека Софи не дала себе возможности быть в оцепенении более секунды. Она тоже поднялась с места и загородила собой проход, не дав господину Суркову бежать.

– Вы обязаны мне рассказать все, что знаете об этой картине. Вы не имеете права оставлять мою просьбу…

Вениамин Дормидонтович резко постарел, вернув давеча сброшенные двадцать лет на свое законное место и прибавив еще несколько. Он вздохнул, сделался покорным, смиренным, грустным и возвратился на свое кресло. Сев за стол, он отрешенно опустил вниз голову.

– Ну, что же вы молчите? Скажите что-нибудь. Я имею право знать. Я приобрела вашу картину и хотела бы… И почему вы повели себя так странно?

– Странно? Видите ли, сударыня, все дело в том, что на этом портрете… то есть… Одним словом это я тут изображен. Простите, а что, действительно во мне есть сходство с этим… господином?

– Вы хотите сказать, что этот портрет писался… с вас? – расширила от удивления глаза Софи и снова всмотрелась в сидящего напротив оробевшего гиганта.

– То-то и оно, что с меня, – вздохнул еще раз Сурков. – Только, я прошу, вы никому… Видите-ли мое личное положение в партийном свете и ответственный пост…

– Кто же… Кто художник? – спросила Софи и сердце ее забилось в груди.

– Да разве я теперь вспомню? Я и дорогу-то туда всей своей сознательностью позабыл. Стер с памяти, точно мел с доски. Да все они лохматые, в черных балахонах и беретах, странные – что ж вы не знаете? Один на другого похож. Им человека приятной наружности дай, так нет – глядишь какое-нибудь чудище из тебя изобразят. Могут и карася нарисовать или петуха. Тьфу ты, провались…

Софи еще и еще раз попыталась выяснить у Суркова обстоятельства его посещения мастерской художника, но тот понес какую-то непонятную чушь. Видимо обида на художника снова проснулась внутри мощной груди Вениамина Дормидонтовича и, растревожив сердце, отправилась потрошить внутренности его головы. Между этим бесполезным разговором Сурков опустошил всю бутылку вина, позабыв свои партийно-аристократические манеры и не предложив даме напитка. Впрочем, она все равно бы отказалась. Софи, не получив ответа на свои вопросы, с досадой отвернулась, глянула в окно на улицу и хотела было встать, чтобы уйти. В соседнем напротив доме она вдруг увидела странную картину: кошачью стаю – полдюжины котов, чем-то привлеченных к одному месту на тротуаре. Чуть задумавшись, девушка вдруг попросила подойти человека, что-то шепнула ему на ухо, и он, слегка удивленный, удалился выполнять просьбу барышни. От художника и его картины обида Суркова постепенно перешла на изменившую ему любовницу. Софи прислушалась. Каким-то образом он связал портрет доисторического существа с бегством его бывшей тайной возлюбленной. Софи едва уловила из всего бреда суть того, что произошло. Но в голове ее уже что-то обрисовывалось. Значит, была любовница. Картина, кажется, писалась каким-то художником по заказу для той женщины. Художник по какой-то причине изобразил заказчика в таком вот виде и сделал это гениально. Любовница изменила Суркову, оставила его. А он обвиняет в этом художника, изобразившего совсем не то, что его попросили сделать. И все-таки странно, и много еще чего-то непонятного…

Вениамин Дормидонтович еще раз взял в руки фотографическую карточку, и уж более не сделался таким нервным, не подпрыгнул на месте, а почти спокойно осмотрел изображение, расслабленный бутылкой упоительного.

– Скажу вам сударыня по секрету, насчет сходства, я даже догадываюсь о причинах. В чем-то понимаю художника и даже готов отчасти оправдать эту непозволительную выходку. Но только отчасти. Видите ли, действительно тело мое обильно покрыто… То есть… Но ведь это многим женщинам нравится. Говорю вам это откровенно. Надеюсь, вы понимаете?

– Что? – вспыхнула Софи. – Благодарю за эти сведения. Но, в свою очередь я тоже надеюсь, что за этим не последует какого-либо неприличного предложения? Извольте не продолжать на эту тему, – сказала резко она, но на самом деле с некоторой радостью отметила про себя, что и этот факт какой-то свет все же проливает на всю эту запутанную историю и на появление на свет картины. Действительно, художник в господине Суркове что-то увидел свое, иное.

Появился человек и поставил на стол небольшой предмет, завернутый в папиросную бумагу.

– Прежде чем уйти, – сказала она притихшему снова Суркову, – я хотела бы попросить вас вспомнить, не связан ли этот запах с посещением мастерской художника, у которого вы заказывали картину?

Софи развернула пакет, открыла маленький флакон и воздух вокруг наполнился ароматом валерианы.

Вениамин Дормидонтович вздрогнул, принюхался и неожиданно всхлипнул.

– Попали. В точку попали. Решительно не понимаю, как это вы, сударыня, смогли, догадались? Теперь и я вспомнил это местечко судьбоносное – мастерскую эту валериановую. Все с нее и началось, под гору пошло. Именно, именно, очень даже знакомый запах. Припоминаем-с. А еще другие запахи были крепкие – краски и прочее. Что ж на это скажешь? Пропал я, выходит. О, Ильич, что сделали с моим телом? В кого меня превратили? Вот и вы теперь отворачиваетесь от меня. Поверьте, мадмуазель, я обычный современный мужчина, который достоин того, чтобы нравиться женщинам. У меня есть соответствующие документы, подтверждающие это. А из меня этакого обезиана сделали всем на посмешище. И как мне теперь с этим жить прикажите? Уже карточки появились, смотрите-ка… Скоро их на рождество Ильичево люди будут посылать друг другу. Этак каждая барышня, как увидит картинку эту, скажет: ах, господа, так ведь это же он, тот самый Вениамин Дормидонтович, кто ж его