Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

шумов и аритмий, а приобрело это чудесное и сладостное биение, что проснулось под конец сегодняшнего дня службы. Нет, неспроста он с утра встретил поэта Дерзкого. Сам Ильич наверно склонился над этой шахматной доской событий и жизненных переплетений и улыбаясь расставил так фигуры. Пусть до конца игры далеко, но победа над всеми невзгодами совсем уже рядом. Ветер весенний принес эту весть.

Господин, потерявший шляпу, наконец, догнал свою беглянку и прежде чем возвратить на место, стал ее осматривать и стряхивать с полей две-три прицепившиеся соринки. Он был явно зол на ветер и наверно на весну тоже. Лицо его было искажено этой ненавистью к весне, чуть не укравшей дорогую шляпу. Улетевшая шляпа была сильно похожа на ту, что посещала Мишеля во сне. Мишель подумал, что это не случайно. Он припомнил ее последнее посещение и окончательно поверил в правдивость и искренность советов и размышлений странного доброжелателя и посетителя его снов. Между тем господин, вернувший свою шляпу неприлично выругался и покраснел от гнева. Тотчас он ушел восвояси. А Мишель подумал, что год назад он сделался бы таким же точно, потеряй хоть перчатку. А он ведь тогда пытался удержать не вещь, а женщину… Каким же некрасивым и больным он тогда выглядел? И, наверно, на весну… А сейчас наверное, лицо его так светится, что встреть он художника, вот хоть князя, то затащил бы тот его в свою студию и написал бы чудный портрет – молодой, красивый и влюбленный телеграфист. Почему бы нет, – вдруг он легкомысленно подумал. Вот пойду и смело закажу свой портрет у князя.

Мишель снова вернулся в своих мыслях к Софи. Сердце его никак не изменило ритма, не вернулись более ни ревность, ни обида. «Дай ей Ильич здоровья и доброго мужа. И если это князь – пусть будет он», – подумал с улыбкой Мишель, ибо и в этот момент, когда вспомнил князя, опять же ничто, похожее на ревность, ни кольнуло его сердца. Мишель хотел было снова ринуться наперегонки с ветром, как вдруг неожиданно для себя подумал, что должен как-то объясниться с Софи. Нужно и князю помочь. Зачем скрывать то, что знал о чувствах и того и другого – Софи и художника. Михаил Петрович возвратился на телеграф. Тотчас без всякого напряжения и творческих мук он отпечатал телеграмму следующего содержания:

Вас любит князь, Софи, а мой остыл уж пыл.

Простите, наломал я дров,

И ревновал и бредил, только не любил,

Но видит Ленин, я совсем уже здоров.

О, Ильич, да ведь выходит, что я сегодня превратился в поэта, – с радостным уважением к самому себе подумал Мишель, перечитав текст телеграммы. Чего-то все же не хватает. Цветы? Или может быть правильней именно Софи подарить свой, пока не написанный, портрет в знак примирения? Пусть вспоминает о нем добрым словом, пусть видит его другим, чем раньше – здоровым и не закомплексованным, свободным от тягостной ревности и прочих недугов. А Тасе он лучше посвятит стихи, коль стал поэтом. Он снова выбежал на улицу и поспешил домой. Ему захотелось срочно поменять свой служебный мундир на синие американские панталоны. По пути он думал, что когда-нибудь напишет и поэму о житие Ленина.

Глава XXX

Софи отнеслась двояко к тому, что прочитала в полученной телеграмме. Странно и непохоже на Мишеля. Отчего рифма? Ведь он же никогда раньше не болел поэзией. Она не знала за ним страстей и к другим искусствам. Что с ним? Неужто и впрямь он стал другим, здоровым и свободным, избавился от своих странностей и комплексов? Или все наоборот – это болезнь его сделала таким странным и непривычным. Но, Владыка Красный, ведь главное, он сообщил о том, что князь любит ее. Можно ли и должно ли верить этому? Софи не находила себе места, все бродила из угла в угол, держа в руках телеграмму и не решалась что либо предпринять. То и дело она останавливалась и перечитывала первые три слова «вас любит князь». А если Мишель действительно знает, если он услышал это признание от самого князя? Наконец Софи решила, что нужно под любым предлогом пойти и увидеть Адольфа Ильича, объясниться с ним так, чтобы и он понял ее чувства. Уж коли это любовь, то пусть она будет на ее лице, пусть глаза предадут, даже если язык не повернется признаться ему об этом. Весна поможет – такое уж это время. Софи глянула в окно. От весны осталась лишь малость. Было уже почти лето, зелень заслоняла соседние дома, спокойней резвились и пели в приоткрытое окно вернувшиеся в родные края птицы. Было жарко. Кто-то кричал в соседнем дворе: «Холодная как лед, сладкая как мед, два стакана на одну копейку». Софи захотелось простора. Ей показалось, что возникшее чувство надежды, любовь и вера в то, что все состоится, утрясется и наладится, что счастье где-то рядом за углом, разрасталось внутри, уже покинуло ее тело и вот скоро-скоро станет тесно этим эмоциям в стенах квартиры. Нужно было сию же минуту бежать из полумрака и замкнутости в мир открытый, лишенный стен и препятствий, под солнце. Софи вызвала Фрола и приказала заложить Москвича к выезду. Через час она уже шла по улицам Петербурга, не замечая ничего вокруг, повторяя про себя одно и то же: он любит тебя… Слышишь, понимаешь?

Обретшая крылья от одной лишь этой новости Софи не шла, а летела. Так она незаметно для себя попала, как и раньше доводилось, в какие – то дремучие черные кварталы Петербурга, прошла версты две-три по ухабистым мостовым этих грязных улиц и снова очутилась на Невском. Ее летящую вернул на землю пробежавший мимо бойкий мальчик, громко засвистевший на ходу ленивой вороне, клевавшей на краю тротуара пустой бумажный кулек из под халвы. Ворона нехотя отошла в сторону, даже не пытаясь хоть для вида шевельнуть своими крыльями, изобразить испуг и готовность улететь. Очнувшись, Софи тотчас вдруг вспомнила своего проводника – мальчика Васю из трактира, где она случайно обнаружила след князя. А что если она купит Васе другой ножичек, а тот заберет и сама вернет князю. Ведь хотел же Вася вернуть вещицу эту князю. Вот она и могла бы… Пусть мелкая, хрупкая и сомнительная причина, но что еще в такой ситуации она может сделать? Только сможет ли она найти то место? Таких районов вокруг Невского проспекта