Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

ясно вдруг вспомнил, кто стоял пред ним: несомненно, это был поэт Дерзкий, неоднократно появлявшийся в гостиной Софи и представлявший свои поэтические творения.

– Смею вас спросить, – обратился к поэту Мишель, – не имел ли я чести быть представлен вам у одной известной особы – в ее гостиной?

– О, я привык, что все так склонны

Меня встречать то здесь, то там в салонах.

И ваше мне лицо как будто бы знакомо,

Хотя, признаюсь, я характера такого,

Что не люблю я всматриваться в лица,

И как запомнить-то,

Ведь ими вся заполнена столица.

Не у Татьяны ль Савишны мы виделись случайно?

Или быть может у Вертинской встретились нечаянно?

Ах нет же, у Романовой мазурку танцевали —

Я с нею, ну а вы Варламову позвали.

Так прав ли я, скажите, сударь, прав ли?

А коли нет, так тотчас же поправьте.

– Должен вас огорчить… то есть действительно, как вы изволили выразиться, поправить, – вежливо улыбнулся Мишель, – но в этих салонах я не имел чести бывать и не знаком с их хозяйками. А вот четверги Софи… Не затруднитесь ли припомнить?

– Не продолжайте, нет, не надо,

Теперь я понял что к чему,

Там так готовят ветчину,

Что вся толпа была бы рада

Оставить прочие места

И у Софи быть без конца.

Но нет, увы, не суждено,

Как это было б ни смешно,

Нам снова встретиться в том месте,

Есть бутерброды мило в кресле,

Весь вечер видеть в поле зренья

Владлена нашего творенье:

Она хозяйка и принцесса,

Красива как Арманд Инесса.

Когда вернувшись спать идем —

Увы, какое уж спанье:

Нам аромат ее духов

Не даст уснуть до петухов.

– А что четверги? – поинтересовался осторожно Мишель. – Вы хотите сказать, что Софи их уже не устраивает? Я вас правильно понял?

– О да, вы правы несомненно,

Увы, все в этом мире бренно…

– И сама хозяйка… она вышла замуж, не так ли?.. – осмелился спросить Мишель

– О нет, свободна и одна —

Уединилася она.

Ее встречают иногда,

Но не зовет она туда

К себе в гостиную свою

В уютный дом, что на краю.

Так, бишь, когда же я там был

В последний раз?

Увы – забыл.

– Ну что ж, – вежливо сказал Мишель, – я рад, что мы встретились. Вспомнились хорошие времена… Впрочем возможно, это я один виноват в том, что четвергов больше не стало, – сказал он как-то грустно и тихо в сторону будто не Дерзкому, а кому-то другому невидимому. – Ну что ж, забудем эту драму… давайте ж вашу телеграмму.

Сказав последнюю фразу, Мишель вздрогнул, сильно удивившись, что и сам уже заговорил рифмами после общения с поэтом. Поэт Дерзкий ревниво посмотрел на Михаила Петровича, прищурив голубые глаза, но быстро успокоил себя мыслею, что выпорхнувшая из чужих уст удачная рифма имела лишь случайную природу. Такое невольно срывается и у простых людей, далеких, как этот служащий телеграфист, от поэзии. Телеграмма, которую Дерзкий отправлял маменьке была позорно прозаической: «Матап я на мели Пришлите еще деньжонок». Когда поэт покинул здание телеграфа, Мишель сначала еще раз перечитал текст телеграммы, думая, что рифма все ж найдется, только нужно повнимательней вдуматься в текст. Увы, она так и не появилась. Удивленный этим противоречием Михаил Петрович неожиданно для себя стал думать, как можно было бы изменить текст сей телеграммы в поэтическом направлении. Благодаря этому он отвлекся на некоторое время от всяческих негативных мыслей и очень даже увлекся, открыв для себя этот новый процесс, название которому – творчество. Ему даже в голову пришло собрать большое количество телеграмм, перевести их на язык поэзии и издать такую вот книгу, дав ей название «Телеграфическая поэзия» или «Стихи-телеграммы», или «Телеграммы в стихах» – какой-нибудь такой оригинальный поэтический вздор. К концу дня Мишель между занятостью по службе сумел придумать несколько вариантов телеграмм в стихах, основанных на смысле той прозаической просьбы, что была отправлена поэтом Дерзким своей матушке:

Я птенчик ваш, я ваш мышонок, пришлите, маменька, деньжонок.

Пришлите, матушка, червончик, прошу понять меня – ваш пончик.

Я есть хочу, остался только бублик, Maman, пришлите мне один хотя бы рублик.

Просить я денег не умею по-иному, я был бы рад, Maman, билету четвертному.

О маменька, пропал ваш мотылечек, пришлите рублик, опустел мой кошелечек.

О мать родная, сын твой без гроша, пришли деньжонок, сколько даст душа.

Я вас люблю, мамаша, люблю и только вас, нужна мне помощь срочная: пришлите мне аванс.

Довольный результатом, Михаил Петрович дождался конца службы и вышел в приподнятом настроении на улицу. Сердце радостно постукивало в груди. Но оно тотчас забилось еще сильней от того, что за дверьми телеграфа Мишеля встретил порыв весеннего, совсем теплого ветра. Он тотчас вспомнил Тасю, что вот сегодня они снова встретятся. Ого, – подумал он. – Так оно еще никогда не стучало. Он улыбнулся и хотел было пройтись быстрым шагом или пробежаться, или почти полететь с этим ветром, подобно парусной лодке, чтобы опьянить себя до сумасшествия – такого, с которым нет необходимости идти в лечебницу для душевно больных, и которого, напротив, грех было бы бояться, можно только желать, мечтать. Вдруг он увидел в сотне шагов от себя, как новым порывом ветра снесло шляпу у одного господина. Мишель, наблюдая за полетом шляпы, остановился, вспомнил сон, Софи и стал анализировать свои ощущения. Нет, все теперь замкнулось только на Тасе. Только она может заставить так странно и славно стучать его сердце. А Софи… А что Софи? Кажется, этой девушки никогда и не было. Была другая, да и та кем-то выдумана. Его больным многокамерным сердцем и нездоровой по ту пору головой? А может князь ее выдумал, а не он сам? И именно это тогда так царапало душу. Какой-то художник, сомнительный и беспутный смог, а я нет, – вспоминал тогдашние свои переживания Михаил Петрович. И это любовь? Оттого вот и мучился, маялся видно и довел себя до того, что пришлось отдаться в плен докторам и умным говорящим шляпам. Нынче же сердце его избавилось от всех этих нездоровых