Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

к нему как-то небрежно и вразвалочку подошли чьи-то мятые панталоны и манжеты – тоже мятые, не совсем белые и вдобавок обтрепанные по краям. Мишелю даже показалось, что оба этих типа были навеселе.

– С выздоровлением, вас, сударь, – насмешливо поздоровались панталоны, а манжеты поприветствовали Михаила Петровича каким-то своим особым движением, будто кивнули, и вдобавок неопределенно хмыкнули.

– Мы тут… – продолжили развязанно панталоны, – в общем поговорить надо. А, кстати, не приходил ли к вам этот… шляпа?

– В лечебнице? Да, помню, был… была…

– Что? Вот проклятье, – выругались панталоны, – тут как тут. Успеет же… Вечно влезет, когда не нужно.

– Тьфу ты, – сплюнули на одеяло манжеты и прошипели, как гусь: – В каждой бочке затычка.

– Небось наговорил кучу всего, советов идейных надавал, – продолжили панталоны. – Вы его, сударь, не слушайте. Вечно он со своими наставлениями. Вы ведь человек молодой, все впереди. Цените свободу, женщин. Так куда ж вы торопитесь по правилам жить? А этого – шляпу – возьмите-ка и пошлите его…

Тут вдруг манжеты заволновались, толкнули панталоны:

– Тсс, тикаем, шляпа идет, – прошептали они трусливым и гнусавым голосишком. Панталоны тоже испугались, и странная эта пара, не объяснив о чем хотели поговорить, тут же дала деру. Шляпа действительно появилась незамедлительно, сделала вид, что пытается догнать беглецов, но тотчас вернулась к Михаилу Петровичу и запыхавшимся голосом гневно воскликнула:

– Ну? Вы видели? Что вытворяют… Кто их просил вмешиваться? Вы их, сударь, если снова появятся, гоните в шею.

– То есть, как – в шею?

– А так. Прямо в шею и гоните, хоть тростью, хоть кулаком. Эта парочка вам такого насоветует, что не только в больницу для душевнобольных обратно попадете, но и останетесь там до следующего пришествия Ильича. То-то же… А если б я не увидел? Что было бы? Вы ведь человек молодой, впечатлительный и хрупкий, вас легко уговорить на разного рода авантюры, особенно когда аж двое навязываются со своими пошлыми советами. Вы уж простите меня за откровенное мое сомнение по поводу прочности вашего психологического иммунитета, но все ж нет никаких гарантий покамест… Впрочем вы заслуживаете и похвалы. Я вас душевно поздравляю, и рад, кстати, и за себя самого любимого, ибо смог вам дать правильный совет и весьма вовремя. Держитесь за ваш предмет… Я беленькую эту имею ввиду… И не поддавайтесь на провокации. А то эти ходят тут и… Простите, а папироски у вас какие? – кивнув на тумбочку, спросила шляпа.

– «Голенищев-Кутузов»… Извольте…

– Нет, нет, спасибо, перебьюсь. Это я так, портсигаром залюбовался. Тем более я к своим привык. Дорогая вещь, я полагаю?

– Не знаю, это мне папенька к Дню Облысения вождя подарил.

– Ну что ж, поздравляю, отличный подарочек получили, храните. Ну, в общем я вас предупредил насчет этих самых, – шляпа кивнула куда-то в темноту, а заодно еще раз мельком покосилась на портсигар. – Тоже мне искусители нашлись – шпана да и только. И вообще по поводу искушений, вспомните, сударь мой, Ильича нашего Ленина, как он специально отправился в город Иваново искушаться… Ну вы, партийный человек, помните, надеюсь, эту историю из партийного евангелия. И Женеву помните, и Париж… Девочки, варьете, рестораны, театры, дансинг… О, какие ж только искушения ни выпали на долю спасителя, это просто немыслимо, – воскликнула шляпа. – Кто б простой земной человечек это все мог выдержать? А он-то, страдалец, через все это прошел и к Наденьке своей вернулся, к глазкам ее базедовым. Да-с… Вот вы, милостивый государь, кстати, еще б с одним дельцем разобрались. Насчет черненькой-то вы ведь, батенька, давеча не правы были. Ну, конечно, нервы, обморочек, примочки и гидропроцедуры – это все мы помним, это может чем-то и оправдывает. Но теперича-то ведь вы не тот, что давеча. Вы вот почитайте здоров нынче не хуже, чем ваш покорный слуга, на службу ходите и падучей-то, заметили, как не бывало. Подумайте, может как-нибудь аккуратненько разберетесь с этим вопросиком. Впрочем, я одну папироску возьму у вас впрок. До утра-то еще ой как далеча. Вдруг приспичит. Вы мне ее вот сюда за ленточку… Вот-вот, благодарствуем. Так я давеча о чем? Да, мало ли откуда картинки всякие появляются на стенах – звери, люди, доисторические, современные, да мало ли чего на холстах изображается. Их ведь не только дарят полюбовницам. Картиночку-то можно ведь и приобрести в соответствующей лавочке, коль работа хороша и талантлива. А вы уж так вот сразу и оклеймили безвинную девицу, да еще и при всем честном народе. Ну и еще об одном лице вспомните. Без него черненькой вашей жизнь не жизнь. Впрочем и ему тоже. Кстати очень талантлив. Вы согласны?

Проснувшись утром, Михаил Петрович вспомнил тотчас Софи. Он застыдился, ибо вернулась его память-блудница: то, что до сей поры смешалось с болезнью, было как бы в дыму или в тумане, вдруг вспомнилось и увиделось более отчетливо. Теперь действительно припомнилась толпа поклонников Софи и прочих гостей и его собственная выходка по отношению к хозяйке гостиной, абсурдные обвинения, не имеющие под собой никакой основы, претендующей на твердость. В то же утро у себя на службе он столкнулся с одним молодым господином с необычно бледным, как у фарфорового Пьеро, лицом и тонкими длинными пальцами с розовыми безупречными ногтями. Руки и растопыренные пальчики он держал пред собой так, будто бы находился за роялем и собирался заиграть сонату или какое-либо иное музыкальное произведение. Полдюжины разнокалиберных перстней отражали огни электричества. Платье молодого человека, шляпа и даже висящий на запястье зонт-трость были также достаточно оригинальны и пестры. Он обратился к Мишелю несколько странным образом:

– О, я прощения прошу, я так давно не видел маму, И вот решил, а не послать ли мне ей срочно телеграмму. Поклялся Марксом, и Владленом-Ильичом, Что соберусь и напишу ей…

А, кстати, нынче телеграммы здесь почем?

Михаил Петрович опешил сначала, но вежливо разъяснил посетителю, сколько берут за одно слово.

– Ну что ж, пусть дорого оно,

Но не дороже чем вино,

– сострил молодой господин, иронично ухмыльнулся, затем продолжил:

– О, я согласен непременно,

И текст тотчас же напишу,

Зачем лежать карандашу

Без дела в этом мире бренном?

Мишель, все еще удивляясь, выдал посетителю бланк для заполнения и снова внимательно всмотрелся в лицо клиента. Тотчас оно показалось ему знакомым. Если бы утром он не проснулся с мыслею о Софи, то вряд ли обратил бы внимание на этого юношу. Но теперь он