Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– уже смелее. Увы, дом был пуст. Князя не было на месте. Некоторое время она молча ждала чего-то. А вдруг князь вскорости появится? Но не могла же Софи остаться ждать у двери его дома до самой ночи, хоть и светлыми они нынче стояли – петербургские белые ночи. Наконец, ей пришла в голову единственная здравая мысль. Она прошла пешком до знакомой ей кофейни, заказала чашку чаю, попросила бумагу и карандаш, и, не притронувшись к чаю, написала князю записку. Сумбурно и сбивчиво она объяснила, что приходила по просьбе другого человека и, не застав князя, надеется все же с ним встретиться как можно скорее. Жду Вас с нетерпением у себя, ибо, как мне кажется, есть и другие причины для встречи, – добавила она несмело и дрожь ее руки отразилась на почерке в последней фразе. Это было слишком, но что поделать, выходит, что именно ей сейчас нужно сделать шаг навстречу.

Князь не появился ни на следующий день, ни через два дня ожидания. Больше не было сил ждать, не было и надежды, которая догорала, словно тонкая лучина. На третий день пустых ожиданий Софи решила для себя, что все вздор. И телеграмма, и ее наивные надежды, и фантазии. Пустое все и должно ей со всем этим расстаться… Софи подумала, что настал момент забыться где-нибудь в дороге, отвлечься, вернуться на время хотя бы в родовое колхозное поместье. На столе лежал перочинный нож. Она взглянула на него и вспомнила свое обещание самой себе помочь мальчику Васе. Решение изменить место и цель поездки пришло словно спасение. Да, она найдет его. И если все же начать поиски с родных мест беглеца? Необходимо навести справки, чьих владений деревня, откуда мальчик родом, сделать визит к председателю, владеющему душой этой несчастной, не имеющей более детского права испить теплоты, заботы и доброты людской столь же, сколько должно иметь каждому ребенку, сколько она сама получала в своем детстве. Но прежде, чем отправляться в путь, она все же решилась пойти на телеграф и увидеться с Мишелем. Ведь была эта самая телеграмма… Надо же и с этим разобраться.

Глава XXXI

Все построждественские весенние дни Адольф Ильич находился в скверном душевном состоянии. Образ Софи теребил всего его изнутри, не пропадая ни на минуту. Даже сны были как-то связаны с ней. Просыпался он тоже с мыслею о Софи. Расстояние и время не сыграли той медицинской роли, на которую израненное сердце художника рассчитывало. Легче не стало. Как раз наоборот… А тут еще и иная проблема возникла перед ним. Все сильнее и сильнее ощущалось беспокойство по другому поводу. Князь потихоньку стал догадываться, что Васю родные не отпустят более в город, и он не сможет вернуться. И это сейчас, в такой важный момент, когда зерна, брошенные им на эту чистую плодородную почву вот-вот должны прорости. Мальчику Васе ни в коем случае нельзя прервать начатое обучение, из него выйдет талантливый художник, возможно, более чем талантливый. Князь привязался к мальчику. С ним было легче хоть немного отстраняться от дум и тревог, мешающих нормально жить и творить. Но главным было передать свое мастерство, навыки и знания тому, кто отроду талантлив и желает все это воспринять. Кроме того князь почувствовал, что в нем самом проснулся учитель, способный умело передать необходимые знания.

В тот день, когда Софи попыталась увидеть князя, оставила ему записку на дверь и напрасно дожидалась, Адольф Ильич был в пути. Он выехал уже утром того же дня за некоторое время до ее прихода. Дорога к колхозному имению, где проживали родные Васи проходила через город Гатчину. Взяв кое-что из дорожного платья, а так же складной мольберт и прочие необходимые предметы, туда и направил свои стопы князь, решив, что надо попытаться убедить родителей мальчика дать возможность продолжить обучение сына. Однако, приблизившись к Гатчине, он неожиданно решил, сойти с курьерского и, наняв подводу, отправился на старом Запорожце в бывшее имение своих родителей колхоз «Путь к коммунизму», что прятался где-то в двадцати верстах от города. Эта мысль пришла князю в душном вагоне ибо сердце чувствовало приближение родных окраин: вспомнились детские счастливые и безмятежные дни, проведенные на воле среди природы и живописных мест. Так уж случилось, что его детство было перечеркнуто карандашом судьбы на две неравные половины. Потеряв родителей, пришлось проститься и с этими красотами. Увы, чужие люди давно уже владели утраченным этим островком детства князя. Пользуясь оказией, решил он хоть глазком увидеть дом родительский, сад и пруд, а уж потом продолжить свой путь. Мужик, взявшийся отвезти питерского барина до колхозного имения «Путь к коммунизму», словоохотливым не был и вообще был мрачен, но князь и не нуждался в беседах. Он жадно следил за проносящимися мимо холмами, полями с рощами и лесами, пытаясь вспомнить эти места. Наконец с вершины небольшого холма, что возвышался над речкой, показались знакомые до боли соломенные крыши крестьянских домов, сад и сама колхозная усадьба – та же, какой ее князь помнил всегда. Он отпустил мужика с подводой и остался на этом высоком холме. Недолго простояв и успев впитать в себя эту красоту отрадную вместе с воздухом и дымом, князь наконец очнулся. Руки его потянулись к дорожному мешку, извлекли оттуда мольберт, бумагу и вязанку карандашей, обмотанную бечевой. На белом матовом листе вскоре стало появляться художественное отраженье того, что открывалось взору Адольфа Ильича, будило его память, проникало в сосуды и теребило сердце, заставляя его биться часто от этого восторженного волнения. За работой князь и не заметил, как время приблизилось к полудню. Он намеревался в тот же день продолжить свой путь. Однако этим планам помешало одно происшествие. Неожиданно к подножью холма, где протекала река, из-за поворота тихо появилась и подошла небольшая лодка. В ней с веслами в руках сидела девушка лет шестнадцати-семнадцати. По всему было видно, что была она из благородной семьи, хоть и провинциальной. Вся одежда на ней была белого цвета – и белая шляпка с голубой лентой, и легкое весенне-летнее платье, и короткие кружевные перчатки. И вообще вся она изящно смотрелась на фоне сверкающей от солнечных лучей золотисто-синеватой воды словно белая лилия. Даже лодка с веслами тоже были выкрашены в яркий белый и светлые голубые цвета. Адольфу Ильичу показалось странным, что девушка правила лодкой сама. Не было сопровождающей прислуги, близкого родственника или какого-нибудь влюбленного студента-ухажера. Так ведь не принято в их благородном обществе, –