Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

не знает. Сказывают, он в зоологическом музее уже поселился, барышень-гимназисток тешит своим видом. А помрет, так в банку со спиртом его, куда ж еще. Натурально заспиртуют. Прямо голышом и будут демонстрировать.

Софи уже не слушала Суркова, ибо все внутри ее ликовало. Князь – выходит, это он автор картины! Он гений! И никто другой. Однако как все-равно получилось нескладно, какое-то недоразумение случилось с той несуществующей в природе связью – она и этот пьяный господин, богатырь. Как князь такое мог представить? Ну да, конечно, конечно: его удивило, что картина оказалось у Софи. Вот в чем дело. Кажется он упомянул о том, что Мишель тоже что-то знает об этой истории и, по-видимому, по какой-то похожей причине попал в заблуждение. Вот что им обоим взбрело в голову: Софи получила картину от этого господина, так значит она его любовница. Других мыслей не пришло в их мудрые головы. Водевиль, однако. И все же одно непонятно – любит ли князь ее? Если она ему никто, то зачем же нужна была эта сцена, поспешный уход? Неужто он такой моральный, что частная жизнь чужой женщины настолько оскорбляет его. Да пусть у нее хоть дюжина волосатых неандертальцев в любовниках – кому до этого нынче дело? Тогда остается ревность? Как и у Мишеля. А это разве нельзя было бы объяснить тем, что князь влюблен в нее? Нет, нет, – испугалась Софи. – Разве можно быть уверенной в этом на все сто? Столкнуться бы с ним где-нибудь. Как он себя поведет, увидев ее? Ведь непристойно же пойти к нему сейчас и в дверь постучаться да объяснить всю соль. Наверно он уж и забыл про всю эту историю и про меня, – хотела было она поставить себя на место, как вдруг что-то сдвинулось внутри ее и сбросило все сомнения в сторону, будто грязную посуду со стола. «Да нет же, подумай, голубушка, ведь любит, любит он тебя» – какой-то внутренний голос шепнул ей в голову. Эти слова-искорки снова разожгли ее потухшую надежду, словно сухую лучину.

Софи отпустила Фрола и пошла бродить по питерским улицам. Та же весна и тот же воздух, что давеча наполнил кровеносные сосуды Вениамину Дормидонтовичу, да и не только ему одному, теперь опьяняли и ее всю от макушки до пят.

Глава XXIX

У Михаила Петровича до последних событий была серьезная причина не ударить палец о палец после того, как он получал ту или иную просьбу от Софи или от князя, ежели выполнение ее способствовало сближению этой пары. Он мог бы рассказать князю о том, что Софи сохнет по нему или поведать ей самой о том, что князь не равнодушен к ней, а скорее всего влюблен. То есть он достаточно много знал и мог бы помочь избежать ненужных ни князю, ни Софи препятствий, пустых сомнений, тревог и переживаний. Но он ревниво и пассивно молчал, не мешая, но и не желая помогать ни князю, ни Софи в развитии их отношений. Теперь же после больниц, медитаций и гидропроцедур, а также бесед со шляпой как будто пропало это навязчивое желание влюбить в себя Софи, а с ним исчезла эта пустая и бесполезная ревность. Тем более на белом с кляксами и точками листке этой школьной тетради появилась она – Тася, и фигуры в виде треугольника будто бы больше не стало. Возможно еще далековато было до правильного квадрата, но трапеция-то уж точно появилась в этой жизненной геометрии. Михаил Петрович наконец понял, что сложное его чувство к Софи лишь сродни любовному, а вовсе не любовь, ибо в нем было много лишнего и ненужного. Чувство это как бы больше связано с материей, чем с душевной стороной. Так, наверно, иные коллекционеры добиваются какой-нибудь редкости, например картины, лишь потому, что обладают этой страстью и желанием приобрести любыми путями, а вовсе не потому, что сама картина переворачивает душу, исцеляет, радует чем-то иным, чем труднодоступностью, редкостью, подписью знаменитого автора и прочим подобным. Прав был гость сновидений – шляпа, посоветовавшая открыть свое сердце одной лишь той, которая тебя любит. А Тася любовь свою и не собиралась ни на что променять. Неприятный эпизод с батюшкой Михаила Петровича вовсе не пошатнул ее чувств, ибо они были истинными и становились все прочнее и прочнее. Мишель это испытывал на себе отчетливей и острее, и его собственная душа давно уже приоткрыла все дверцы, окна и щели, впитывая постепенно в себя все Тасино, что просилось поселиться в его четырехкамерном сердце. Нельзя сказать, что он обрел крылья и взлетел к облакам, но внутри его что-то хорошее все время разрасталось, становясь каким-то странным сладким комком, смесью радости и грусти, тепла и таинственной прохлады. С каждым днем он чувствовал себя увереннее и сильнее.

По-прежнему Мишель служил на телеграфе, а в иное время встречался с Тасей. После каждой встречи он будто поднимался на одну ступеньку выше. А куда эта лестница его вела, он пока не задумывался, но иногда казалось, что по ней он действительно доберется до облаков. Когда Таси не было рядом, он грустили и поэтому стал чаще обращать внимание на свою партийную карьеру, посещал партком, ходил на заседания, читал партийные писания. Увы, на этой – партийной лестнице – он не так быстро поднимался, как этого хотелось его батюшке. Он скучал и по другой своей жизни – общению с людьми искусства, теми самыми, что окружали Софи на ее четвергах. О ней самой он боялся думать. После всего пережитого она, будто обратная сторона Луны, стала какой-то невидимой и неосязаемой, но, однако ж, перестала быть болью и той самой звездой, которую непременно нужно снять с неба. И все же общение с ней и с этими волосатыми и свободными творческими личностями не могло так вот пропасть, не оставив никакого следа в душе Михаила Петровича. Хотя сам-то он был далек от того, чтобы даже попытаться заняться каким-либо творчеством, не веря в свои способности. Нервных срывов и прочих приступов Мишель уже не испытывал, хотя его по-прежнему посещали странные сновидения – то картины разных периодов жизни спасителя Владлена, то иные, совсем уж удивительные. Однажды после затянувшегося до позднего часа партзаседания Мишель вернулся чрезвычайно усталым и разбитым. Он не откушал, как обычно, вечернего чаю, отказался от услуг Анания, сам разделся и отправился почивать раньше обычного. Прикрывши глаза тотчас он будто в яму провалился. Во сне Михаил Петрович увидел странную парочку: