Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Видите ли, мадам, права раскрывать тайны наших клиентов у меня… у нас…

Пупков вдруг увидел в руке Софи розовую кредитку, запнулся, покраснел и продолжил:

– Да-с… О чем это мы только что? А, чья картиночка желаете узнать? Минуточку, один маленький момэнтик, – произнес хозяин лавочки и стал перелистывать одну из книг, что пылились на столе. – О! Туточки. Вот. А-а-а, припоминаем-с, как же. Сурьезный был господин. Заметьте, однако, картиночку-то решил сдать именно нам в продажу. Репутация! Так вот, плотный, крупный, фигура, одним словом. Видать высокого ранга чиновник. Только очень уж они сердитые были, особенно на картинку с обезьяночкой. Может укушены зверем энтим, уж нам то не ведомо. Вениамин Дормидонтович Сурков-с – так назвался. И адресочек имеется… Только, – замялся купчик, спрятав кредитку, – если что, вы уж объясните им про свой личный интерес. Вам господам легче друг дружку понять. А то к нам претензии, чуть что…

– Не беспокойтесь. У вас проблем не будет.

Глава XXV

Софи не решилась пожаловать к господину Суркову без уведомления и в конце концов решила отправить ему записку с просьбой о встрече и важном разговоре. Заинтригованный Вениамин Дормидонтович, ощутив тонкий аромат духов «Инесса Арманд», исходящий от записки, передал через посыльного Фрола, что готов выслушать корреспондентку. Расспросив Фрола, он понял, что хозяйка рассыльного женщина молодая и свободная, иначе смогла бы Софи добиться аудиенции у этого чиновника высшей партийной масти? У самого же господина Суркова амурные дела как раз пошли на спад, ибо полюбовница изменила своему благодетелю самым что ни на есть наглым образом, сбежав с неким сопливым и безбородым офицеришкой. И ради этой женщины Вениамин Дормидонтович однажды четыре часа проторчал в доме подозрительного живописца, а в результате получил вместо своего мужественного портрета намалеванное лохматое чудище. Слава Ильичу, утешал он себя, что не успел раскошелиться повторно и не заказал себе «правильного» портрета у другого живописца, ибо зарекся так вот сразу связываться с их братом художником, не выяснив загодя, что у кого на уме. Этак и мышь какую-нибудь с тебя нарисует или жабу. Скажет: «а я так вижу», – рассуждал он. Но удовлетворение по этому поводу было мелким утешением. Что толку от этой запоздалой здравой мысли, когда потрачено на любовницу было уже немерено заработанных карьерой червонцев и золотых рублей. Урок уроком, но Суркову все ж хотелось какого-нибудь постороннего тепла, ласки и нежной лести в свой адрес. Стареть он решительно отказывался. Нынче же ко всему прочему выдалась чудная, обостряющая известные чувства весна. Снег начал таять задолго до Рождества Ильичева. Сердце учащенно билось в мощной волосатой груди Вениамина Дормидонтовича, а при виде миловидных барышень даже с перебоями. Поэтому на встречу с Софи он собирался с предвкушением некого романтического приключения. Что за дама? Откуда она его знает и почему желает встречи? Как это, право, романтично и таинственно.

За несколько дней до назначенной встречи Фрол выполнил необычное поручение молодой барыни. Ему предстояло отвезти картину доисторического существа в «Центральную фотографию Страхова», что на Большой Садовой. Фотограф должен был по просьбе Софи сделать фотографический снимок картины. Заказ был выполнен наилучшим образом, и тотчас, то есть загодя, вложен Софи вместе с конвертом в ее сумочку. Встреча, однако, должна была состояться только после праздников. Увы, Софи пришлось отложить планы провести Рождество Ильича в кругу семьи, в родном колхозном имении. Слава Владлену, она и не пообещала родным приехать, не успела этого сделать, не послала телеграммы. У себя же дома она решила ограничиться лишь скромной маленькой елочкой, которую срубил в лесу и привез Фрол, а Аксинья украсила яркими красными флажками, гирляндой из крошечных лампочек Ильича, блестящими серпами и молотами, пряничными броневичками, звездами и золотистыми кепками. Под елку поставили большого Карла Маркса, а на макушку – стеклянного Ильича с протянутой рукой. Все это радовало Софи, будя ее детские яркие воспоминания. Какие-то друзья приглашали к себе в гости, жалея ее, но девушке не хотелось видеть чужих лиц и какого-либо веселья. Она решила побыть одна и собиралась отпустить свою прислугу. Оксинья, которой барыня подарила свое старое платье, была счастлива и сразу же нарядилась в него. Щеки ее запылали – и румяны не нужно. Фрол, к своему великому удовольствию, получил в подарок солидный портсигар под серебро. Барыня также дала своим слугам по серебряному рублю.

А перед этим все они вместе посетили местный партком. У паперти толпились нищие. По указанию Софи Фрол и Оксинья раздали им всю специально приготовленную медь. Внутри парткома все светилось яркими огнями. Было много людей, некуда яблоку упасть. Софи, Фрол и Оксинья выслушали торжественную речь парторга, напелись вдоволь песен о Ленине, поставили к ленинским образам по хлебной чернильнице с молоком. Это был тот редкий случай, когда Софи посещала святое место. Но сейчас, в канун Рождества Владлена, очень уж захотелось снова почувствовать детство, ну хоть на миг воскресить его счастливый и радостный аромат.

Так прошел день. И вот теперь она одна без гостей и без прислуги, и совсем уж погрузилась в воспоминания прошедших счастливых дней. В те далекие времена в партком их с матушкой возил на стареньком козелке сам батюшка. Разве такими, какие нынче встречаются, были раньше парторги, проводившие рождественские заседания в парткомах там в далекой провинции в ее детстве? Софи с сожалением сравнивала их полузабытые добрые лица, старенькие дубленки и отвергнутые молью пыжиковые шапки с этими чистенькими, упитанными и равнодушными городскими партийными священнослужителями, коими пестрят нынешние парторганизации. И речи тех – из прошлого – были теплей и искренней. Где они? Жив ли кто еще?

А потом, после парткомовских торжеств, долгожданный праздник уже дома. Ярко украшена зала. Колхозные детишки, приглашенные в дом, поют детские песни о Ленине, водят хороводы вокруг наряженной красивой елки, кричат бойко хором «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». Игры, декламирование стихов, шутки и смех – чего только не было задумано в этот праздник. Но вот и, наконец, долгожданный громкий стук в дверь, пик торжества, сердцебиение дюжины маленьких сердец, весь вечер ожидавших этого момента. В огромной шубе и красной шапке, с посохом в руках и большущим мешком подарков на спине входит он сам – дедушка Карл Маркс. Любимец детей почему-то говорит голосом батюшки, но это ничего, никто на это не обращает внимания. Борода его уж больно похожа на паклю – да и это ладно, пусть оно, никто