Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Лазаря. Те же остались ждать на улице у ворот, не решаясь помешать пешему страннику. Не прошло и часа, как из дверей дома вышли оба – и Лазарь, живой, невредимый, обретший разум, силу ног, рук и всего тела, и Спаситель, ожививший его чудесным образом. Оба они, обнявшись словно братья, отправились в трактир, распевая песни и объясняясь в уважении друг другу. Так Мишелю, пусть даже во сне, посчастливилось стать очевидцем одного из чудес, относящихся к жизни Ленина и дошедшего до нас через святые партийные писания.

Михаил Петрович проспал блинчики с малиновым вареньем, и проснулся довольно поздно от монотонного повторения одних и тех же слов:

– Кондрашенька, ну поешь ты, миленький, хоть чего-нибудь. Слышишь, а? Свое ведь, домашнее все…

Мишель вздохнул и открыл глаза. Однако первое, что он увидел, были заботливые и улыбающиеся лица двух женщин – Софи и Таси. Они уже с четверть часа сидели у изголовья спящего Михаила Петровича и ждали его пробуждения. Вот они. Обе рядом с ним, совсем разные, каждая по-своему хороша, обе так желанны. Блондинка и брюнетка. Мишель виновато посмотрел на Софи, а затем на Тасю и остановил свой взгляд на ней. Да, в глазах Софи было сочувствие и доброта, прощение, но в Тасином взгляде было нечто неизмеримо большее, в них была нежность и розовый теплый свет. В них была любовь… Он вдруг что-то вспомнил, увидев на голове ее шляпку. Ему показалось, что эта шляпка… что тут есть какая-то связь с тем сном, который он видел накануне. Он вспомнил разговор с той шляпой, что приснилась ему и вспомнил добрый совет. Михаил Петрович представил как выглядит его сердце и мысленно дал ему наказ: теперь она одна хозяйка в этой обители, открой же все замки и все запоры, отвори внутренние двери во все свои залы, комнаты и закутки.

– Не волнуйся, – сказала Тася, – я все знаю. Это ничего, что с тобой случилось. Мне Софья Александровна рассказала. Многое рассказала. Я… Мы обе готовы помочь. Тебе ведь было очень непросто.

Софи, глядя то на Мишеля, то на Тасю, поняла, что именно сейчас было бы неприлично и негуманно больного человека мучить своими наболевшими вопросами, которые могли бы ухудшить его состояние, и она решила молчать. Тася же продолжала, и способности ее исцелять словом, мягкими прикосновениями и чем-то еще необъяснимым давали удивительные результаты. Это сразу заметила Софи и удивилась тому, как Мишель вдруг изменился в лице, как с него сошли усталость, сомнение, страх и болезненные черты. Даже улыбка появилась на его лице. Он больше кивал, лишь очень односложно отвечал на вопросы и ни на что не жаловался. А в другой половине палаты больной тоже не жаловался на здоровье, ибо считал себя умершим. Супруга же его этого никак не могла понять и по-прежнему пыталась уговорить мертвого отведать домашней пищи ею собственноручно приготовленной.

Глава XIV

Прошла осень, а вслед за ней скучная, холодная и монотонная зима. Все это время Софи мучилась и ждала, хотя не знала, чего ей ждать. Князя она больше не видела и ничего о нем не знала. Тем более никаких вечеров у себя больше не заводила – ни прежних четвергов, ни новых. Так она растеряла большинство своих друзей. Софи все чаще и чаще задерживалась на работе в своей библиотеке, изучала живопись по старым пожелтевшим книгам и художественным атласам, открывала для себя новые имена, что-то записывала в свои тетради. На стене ее гостиной все также висели два портрета – ее собственное лицо, написанное рукой князя и доисторическое существо – удивительное и странное творение какого-то гениального живописца. Все больше и больше она склонялась к тому, что между работами князя и этой картиной обязательно существует связь. Если бы он тогда сказал, что это его кисти картина, то она и не удивилась бы вовсе. Но князь явно видел эту работу впервые и восхитился сам. Все также не проходило ее недоумение, связанное с последующей неадекватной реакцией его, как впрочем непонятным остался и бурный приступ Мишеля. Князь обещал какие-то деньги прислать за картину – почему? Денег он не прислал. Иначе б она их вернула, отнесла бы сама ему домой. А так – может ли она позволить себе постучать в его дверь без всякой причины (хотя как же без причины, она-то на самом деле никуда не делась)?

Мишель успешно долечился и вернулся в нормальную жизнь. О нем Софи узнала из двух-трех писем, полученных от Таси. Кажется, все утряслось и с отцом Мишеля, и с родственниками Таси, да и в первую очередь с ней самой. О будущей свадьбе, конечно, не было и намека, но с выбором будущего мужа племянницы Иван Федосеевич как будто бы смирился и не пытался приостановить это естественное развитие событий. Софи и рада была бы увидеть Мишеля и поговорить с ним, но опасалась того, как он отреагирует на их встречу, помня хрупкость и противоречивость его характера. Она даже избегала заходить на телеграф, где могла бы с столкнуться со своим бывшим ухажером. Запутанность и необъяснимость произошедших событий тяготила ее. Ей хотелось бы уже поставить точку на всем, не разобравшись и не дойдя до сути, но предчувствие и какая-то туманная надежда не давали ей сдвинуться с места, искать иных путей, броситься в первый попавшийся курьерский поезд, чтобы оставить и забыть навсегда эту станцию.

Прошел март. Приближалось Рождество Владлена. Улицы уже загодя были ярко украшены гирляндами и флажками. Праздничное и весеннее настроение разливалось повсюду подобно свету, просочившемуся сквозь поредевшие после ненастья облака. За окном слышались радостные песни о Ленине, в основном рождественские и гимны. Парткомы были полны нарядно одетых людей, партийных прихожан, многие из которых в обычное время не всегда находили времени на их посещение. Как всегда в праздники в парткомы заходили и беспартийные. Ярко горели лампочки Ильича. Ставились к образам Спасителя все новые и новые хлебные чернильницы с молоком взамен проглоченных. Парторги в парткомах с легкостью отпускали грехи получившим различные партийные взыскания и опоздавшим с уплатой членских взносов. В другое время так просто им это не прошло бы. Многие об этом знали и тянули со своими неприятными делами и тяжбами до весны.

Первые теплые дни казалось радовали всех. Лица людей просветлели и стали мечтательными, улыбки порхали повсюду, словно мотыльки. У Софи все было наоборот. Вместо радости щемящее чувство тоски и безысходности лишь усиливалось. Что-то нужно делать,