Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

class="p1">– Что? Что ты сказал? Убью, если врешь… Подожди-ка… Ильич ты наш небесный, да неужто племянница Ивана Федосеича пожаловала? Что ж делать, куда ж деваться-то, вот ведь в переплет попал, – засуетился Петр Саввович, забегал кругами по комнате, – Где Варвара Тимофеевна?

– У портнихи оне нонче, и Настасью с собой взять изволили-с.

– Ох… Оппортунизм проклятый! Эк как замшилось. Выходит, только ты, балбес, и остался мне в помощь. О, силы кремлевские заоблачные! Что делать-то? Помогите, комиссары небесные, – схватился Петр Саввович за голову. – Вот что… покамест сиди в моем кабинете и гляди, чтобы барышня не проснулась. То есть… э-э-э… чтобы не вышла, ежели проснется. Скажи, что б не торопилась. А я сам выйду… с другой поговорю… Зовут-то Таисией?

– Да как-то так, вроде по-заморски, и назвалась. Может и Таисией, почему бы нет, – нехотя согласился лакей.

Петр Саввович на одну секунду задержался перед зеркалом и, как только смог, попытался за столь короткое время придать своему рдеющему и злющему лицу благообразное выражение – спокойное и доброе. Сделав некоторое подобие улыбки, скорее осклабившись и ощедрив зубы, он зафиксировал эту весьма сомнительную гримасу на своем широком, потном лице и, наконец, решился выйти в сени. Там ждала его, сидя на бархатном стуле, другая девушка. Глаза Софи (это была, конечно, она) тоже прикрывали поля шляпки и спадающая, словно темно-лиловый водопад, густая вуаль. На ней было элегантное кринолиновое пальто и нежный, словно поволока, фуляровый шарф. Перчатки из дорогой кожи покоились на ее коленах. То есть внешний вид гостьи полностью соответствовал представлению Петра Саввовича о московской племяннице его кумира. Софи была удивлена не менее Таси, увидев странную реакцию батюшки Мишеля на ее дерзкое вторжение.

– Матушка, благодетель вы наш, пожаловали, не побрезговали скромной обители. Позвольте-же старику ручку вашу принять, поцелуйчиком отблагодарить за ваше внимание, благоволение, понимание и снисхождение, – бросился к Софи Петр Саввович и даже упал на колени, ибо сидящая на стуле Софи не захотела поднять свою руку навстречу этому неприятному лицу. Хозяин, однако, сумел-таки исполнить надуманное и чмокнул запястье гостьи, находясь в весьма странном положении – скрючившись и стоя на коленах. Вскочив на ноги, он продолжил: – За сынка особая вам благодарность, за то, что соизволили обратить на балбесика нашего драгоценное внимание свое, разглядели в нем черточки ценные, правильные, хоть и хрупкие весьма и своим примером прочите его на путь праведный. Мы-то с матушкой уж как старались, лелеяли, сообщили соответствующее идейное воспитание, с пеленок был с Лениным он у нас. Так что зачатки-то есть в юноше. А то, что захворал сыночек, так то ничего себе, устал, перетрудился. А так, сердца он несрывчатого, только нервами хрупкий. Выправят, на ноги поставят, глядишь, и скоро выпишут, еще лучше прежнего станет. Натурально лучше. Он ведь по обыкновению тихонькой, с детства был молчаливого свойства. Кабы не хворь эта… На-дысь с докторами беседовал. Ничего, говорят, подлечим – не узнаете даже. Довольны останетесь. Так-то вот говорят.

Софи, сильно удивившись и растерявшись, не могла вставить и словечка, чтобы поподробней выяснить что-либо о состоянии Мишеля, а тем более осведомиться насчет его нынешнего местопребывания, ибо цели ее были связаны не только со здоровьем экс-фаворита, о чем она действительно волновалась, но и с теми проблемами, которые касались ее взаимоотношений с князем, желанием расспросить Мишеля обо всем, что он знает. Петр Саввович же нарочно не давал начать говорить гостье, ибо хотел вылить на нее весь ушан положительных сведений о Мишеле, дабы у нее не появилось желания делать резких заявлений, суждений, выводов. Только бы удержать этот хрупкий союз, вернуть на прежнее русло и довести весь этот сложный процесс до законного бракосочетания, – думал он. Ему грезилась эта величественная церемония в самом большом парткоме Петербурга при огромном скоплении приглашенных гостей, среди которых без чинов и званий ни одной мрази не будет. От них двери захлопнут поплотней и вооруженную стражу выставят на паперти.

– Что ж это мы в сенях-то, – спохватился Петр Саввович и пригласил Софи в залу, не предложив снять пальто. Желания вести гостью туда у него совершенно не было, ибо в смежном с залой кабинете спала после обморока нежелательная для присутствия особа, которая с минуты на минуту могла проснуться и загубить все. – Я тут без прислуги, а надо бы что-нибудь на стол…

– Простите, я ведь на минуту, и хотела бы…, – только и успела вставить Софи, как тотчас хозяин, обрадовавшись, тут же не дал ей перейти к делу. – Ой-ой, жалость-то какая, надо же, торопитесь…. А мы ужо другой-то раз обязательно и стол накроем, и обо всем-то важном поговорим. И супруга-то моя, матушка Михаила Петровича вашего, тоже была бы весьма рада пообщаться – так, по-простому, по-родственному. В партикулярной, так сказать, атмосфере… Так-то вот, благодетельница наша. Наденька пречистая, да и только. И на дядечку-то своего как похожа, как похожа…

– Вы знали моего дядю? – удивилась Софи, не обратив, впрочем, внимания на то, каким образом хозяин смог разглядеть черты ее лица, прикрытого наполовину вуалью.

– Как знали? Знаем и ценим, здоровья ему желаем…

– Простите, как это – здоровья? Ведь он же давно уже…

– Знаем, матушка, знаем про здоровье. Какое ж здоровье? Нету его. Это точно. Ведь дядечка ваш, труженик партийного фронта, всего себя Ленину отдал и его делу. А мы… Где уж нам на такие высоты-то, силушки не хватит… Да вот надеемся на молодое тверезое поколение. Вам и бразды в руки. Мишенька-то наш с вами хоть куда… А то эти художники да поэты – тьфу на них – с ними здоровье и разум потеряешь.

Софи открыла рот в страшном недоумении, хотела что-то попытаться сказать, но в это время за дверьми кабинета послышался какой-то шум, звон разбитого хрусталя и крики. Оба – и Софи и хозяин дома вздрогнули.

– Что это? – спросила она.

– Это так… Тревоги житейские…

Между тем шум и возня нарастали. Петр Саввович неожиданно онемел, весь скукошился, побледнел до неузнавания и даже какие-то зеленые оттенки появились на коже его изменившегося лица. Удивленная шумом Софи не смогла воспользоваться паузой, а вместо того, чтобы начать разговор, уставилась с напряжением на дверь кабинета. В кабинете же Петра Саввовича вот что произошло: лишь только Тася приоткрыла глаза, она нашла себя в незнакомом месте и увидела перед собой задремавшего на стуле лакея Анания. От неожиданности она вскрикнула, дернулась всем телом и огляделась по сторонам. Тут только она поняла, где находится. Ананий проснулся от ее движения и тоже перепугался поначалу, не сразу