Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

как в пространстве, так и во времени – что было до этого запечатленного момента чьей-то жизни или какого-либо явления природы, события, и что будет после – через миг, через минуту, даже через годы. В таких работах нет той мертвой незыблемости и завершенности, нет стояния на месте, как на иных, бездарных – вот хотя бы на этих висящих холстах. Но есть жизнь и движение, есть истина. Как вы считаете?

– Гм, – прозвучало из уст хозяина дома.

– Да, действительно, это, – продолжила Софи и кивнула на висящих зверей, – я и сама с вами согласна, это не картины. У вашего покойного батюшки, видимо, и цели были другие. Душа его требовала как-то восполнить то, к чему привык, чего лишился – охота, звери. Но ведь я о другом. О настоящем. Вы же понимаете…

– Все одно – хлам, – как-то хмуро возразил ей хозяин. – Я б их запретил, мазил этих. Я уж лучше этих хорьков и зайцев на стене оставлю, пусть висят. А мастера так называемые, особые, избранные, малюют что-то неправдоподобное, потому что руки их на большее не способны. А люди, особенно городские, боятся признаться, что не понимают этого так называемого искусства, и врут за глаза и в глаза всем вокруг, что вот это и есть искусство, мол тут что-то особенное, тут цвет гениальный подобран, тут тень мистическая мастерски передана, какие, брат, линии-то, какие сочетания оттенков, а? Мол ежели всматриваться под этим углом и под таким-то светом, глядишь, можно в запредельное поле попасть или еще куда. А вы лучше у мужичка моего спросите насчет мазни этой, только он вам правду-то и скажет. Глянет, плюнет и скажет, что видит, как оно есть. Вот тут и будет истина. Мужик знает. Ибо это народ. Я понимаю, ну, ежели на память понадобится портретик, так на то придуманы фотографические аппараты и карточки. А холсты эти, на которые столько пустого времени тратится, – зачем их марать, когда можно на мешки для капусты и моркови использовать. А то вон их как не хватает. Мазил же этих – на грядки посадить, пусть собирают урожай полезный.

Почувствовав наплыв неприятного удивления, Софи попыталась что-то сказать, как-то возразить. Но лишь приоткрыла рот. Увы, она ведь не помнила уже, кто увел у председателя жену и не могла понять психологической причины поведения и отношения к искусству человека, который на первый взгляд вовсе не показался ей глупым и невежественным. Наоборот, первые впечатления ее были вполне позитивны. Софи охватила тоска и потребность срочно встать и уйти. Недавний интерес к соседу-председателю вдруг сменился новым отчаянным желанием увидеть другого человека – князя, его картины, следить за движением его рук, глаз, как будто это был глоток воздуха, которого так не хватает, когда долгое время не имеешь возможности вырваться из какого-нибудь тесного, душного и мрачного помещения. Она была удивлена и оскорблена одновременно, но желание как-то это высказать или доказать обратное у нее больше так и не появилось. Она просто встала из-за стола и направилась к выходу, еле слышно поблагодарив хозяина. Трифон Степанович же не заметил этого бесшумного движения. Он шурша разрывал остатки свертка и бросал грубую бумагу на пол, пока, наконец, не обнажил холст.

– Вот, полюбуйтесь, – насмешливо сказал он и, развернувшись вместе с картиной, показал ее Софи. При этом он чуть вздрогнул, удивившись, что гостья уже встала из-за стола и готова направиться к выходу. Однако, вздрогнула от неожиданности и Софи, бросив взгляд на холст. Не этого она ожидала. Она остановилась, замерла и осталась в ступоре своем, забыв о недавнем желании покинуть дом.

Некто Вениамин Дормидонтович Сурков, партийный аристократ и птица высокого полета, был зол до невозможности, особенно оттого, что не мог подключить свое высокое служебное положение, дабы поставить кой-кого на место. Однако, объясни он в чем дело хоть одному из своих сослуживцев или, бери выше, начальнику еще более высокого, чем он сам, ранга, то что ж это последовало бы за этим? Тут, представляя последствия, он покрывался испариной, а сердце начинало буйно колотиться в груди. Нет, сам виноват, сам и разберусь, решил он. Случилось это неприятное для него событие задолго до того, как Софи заблудилась на лесных дорогах и попала в дом новоиспеченного председателя, и почитай в тот самый день, начиная с которого князь Шумаровский перестал спать и принялся бредить своей картиной – ту, что написал в странном лихорадочном и полусознательном состоянии, о чем он поведал позже Мишелю в театре. Князь был прав, заказчик картины был человеком темпераментным и по-партийному не слишком нравственным, ибо имея законную супругу, члена партии, тайно сожительствовал с другой, более молодой и знающей свое дело барышней беспартийной и легкомысленной. Дело это перескочило в какой-то степени на душевный уровень, во всяком случае для Вениамина Дормидонтыча, о коем идет речь. Опытная его любовница сумела выколотить из этой связи уже немалую сумму в деньгах и еще в виде всяческих иных вариантах поощрения – и за любовь, и за прочее. Под прочим подразумевается ее способность внушать слегка стареющему Суркову иллюзию, будто он великолепен как любовник и как образец мужской красоты. В общем Аполлон или Давид да и только. Не хватает лишь скульптора, дабы увековечить это явление человеческой природы. Или хотя бы художника… И вот теперь, когда какой-то мазила посмеялся над доминирующими признаками его мужества, явными достоинствами, и довел это до такого вот комического гротеска и абсурда, Вениамин Дормидонто-вич просто-таки заболел по-настоящему от злости и безысходности. Но это еще не все. Что делать с картиной, за которую, кстати, заплатил? Подарить любовнице, что он первоначально собирался сделать – смешно (он ведь представлял, что в его отсутствие женщина эта только и занималась бы тем, что разглядывала его мужественное тело на холсте, была б картина реалистичной). Отнести домой? А что он скажет супруге, как объяснит, что это такое и зачем? К себе рабочий кабинет? Рядом с Лениным? Подарить какой-нибудь гимназии для учебных целей или отдать в дом для престарелых? Что ж еще? Однако, успокоившись и еще раз подумав как следует, Вениамин Дормидонтович нашел неплохой способ попытаться избавиться от картины и даже вернуть себе кой-какие деньжонки, брошенные художнику на стол. Жест этот был сделан в порыве гнева или может быть где-то даже в знак протеста, но скорее всего для того, чтобы художник, не получив гонорара, не поднимал шума вокруг этого дела. Таким образом буквально в тот же день картина попала в лавку одного из