Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

не сказать поперек себя толще. Звалась она Антониной Андреевной. Причем, к удивлению Мишеля, хозяйка приняла его весьма радушно. Видимо она знавала и понимала мужчин иначе, чем ее супруг или племянница, имея некий свой личный опыт, и поныне окруженная поклонниками. Этим, видимо, и объяснялось это неожиданное для Мишеля, который ожидал приема посуровей, снисхождение. Кавалеры вокруг Антонины Андреевны действительно пока еще порхали, как мотыльки вокруг лампы, но скорее всего этих смельчаков интересовали чины и возможности ее мужа – знатного партийного служащего, стоящего двумя рангами выше папеньки Мишеля. Достоинствами же она была наделена, как считала и была уверена, пожизненно. В отличие от многих других занятых людей, у этой женщины было слишком много времени для изучения самой себя, верней своего отражения, которое как будто и не собиралось стареть. В ее будуаре только одних зеркал можно было бы насчитать с дюжину. А прочих предметов, бонбоньерок, коробочек с пудрой, баночек и флакончиков с мазями, помадами, белилами, жидкостями и всякой чепухой было и вовсе не счесть. Глядя часами на свое отражение в течение многих лет, хозяйка будуара не замечала того естественного и постепенного рокового изменения, происходящего с любой женщиной да и с нашим братом мужчиной, когда человеку уже за сорок. Ни лишних пудов, ни обвисших щек, ни полноты шеи глаза ее не желали замечать. Если и что-то тревожило ее, то с помощью пудры и прочих хитростей, она возвращала себе восторженное настроение и уверенность. Впрочем и зрение шло ей навстречу, ослабляя способность видеть морщины и прочие уязвимые места, бросающиеся в глаза посторонним, особенно молодым людям. Так часто мы не улавливаем момента отхода поезда со станции, когда он начинает двигаться медленно и без всякого толчка, и лишь спохватившись и взглянув в окно, мы удивляемся, что там уже давно мелькают здания и деревья. А потом, чуть позже, начинается ощущаться и стук колес и покачивание вагона. А те кто стоят на перроне, со стороны видят это движение гораздо отчетливее и замечают раньше нас с вами, сидящих в купе.

Она оглядела Мишеля с той самой необоснованной снисходительностью, которой никто от нее и не требовал бы, особенно супруг Иван Федосеевич, с улыбкой, не лишенной даже некой томности и лукавого кокетства. В иной ситуации все это можно было бы соотнести к так называемому флирту, впрочем ненужному Мишелю ни сейчас, ни в другое время. Вряд ли он обратил бы свое внимания на все эти уловки, манеры и внешние атрибуты, которыми Антонина Андреевна хотела произвести впечатление на молодого человека, встреть он ее случайно где-нибудь в Ялте на променаде, романтически скучающую и жаждущую приключений. Сама-то она была уверена в обратном, ибо считала себя еще вполне привлекательной, стыдливо избегая употреблять про себя более яркие эпитеты. «О, эти желторотые, юные, беспомощные, никем не пригретые… Знаем, знаем, как вы мечтаете попасть в объятья таких вот как я – зрелых, опытных и хищных пантер», – думала Антонина Андреевна, подобрав подходящее сравнение из фауны и усмехаясь про себя. Хотя можно было бы для таких аллегорий посоветовать ей подыскать и более подходящих зверей – ведь есть же в природе и медведи, и слоны, и гиппопотамы. Впрочем, зачем бродить по джунглями – и среди домашних животных найдутся не менее подходящие.

Антонина Андреевна встретила Мишеля окутанная яркими газовыми кусками ткани, поверх которых вдобавок ко всему было надето нечто вроде тальмы из шелка или фуляра. Считается, что полноты в таких балахонах никто не приметит. Она специально шелестела тканью, сама придумав, что эти шуршащие звуки сражают мужчин наповал. Ее пухлые пальчики сверкали от крема и дорогих перстней, и она, нисколько не сомневаясь, решительно протянула Мишелю свою ручку для поцелуя. Самого хозяина, к счастью для Мишеля, не было, что было вполне объяснимо его занятостью. Впрочем, Иван Федосеевич занят сегодня был тем, что играл в спортлото в своем клубе, куда, естественно, жен своих брать не принято. По той причине, видимо, и скучающая супруга немного отвлеклась от серьезного дела, ради которого был вызван сюда Мишель, на секунду позабыв, к кому, собственно, пожаловал господин Звягинцев младший. Нужно было спасать здоровье племянницы Тасеньки, а не думать о своих забавах.

– Ах вот вы у нас какой – знаменитый сердцеед, Казанова, покоритель молодых дев, – искусственно рассмеялась Антонина Андреевна, элегантно поправив отлетевший в сторону локон, специально пристроенный ею скрывать бородавочку на левой щеке неподалеку от уха. Хотя не так уж и катастрофична была эта мелкая дерматологическая неприятность, ибо подобные вещи с помощью черного карандашика фабрики Сакко и Ванцетти легко превращаются в более приемлемые – пигментные кожные образования.

– Ну, расскажите же мне, расскажите скучающей невеже, чем же таким острым и терпким можно заставить женское сердце забиться в конвульсиях от тоски и безысходности, – поинтересовалась хозяйка, взяв Мишеля за пуговицу сюртука? – Ой, да ведь с вами даже мне, старушке, опасно находиться так близко. Не ровен час, заразиться можно тем же недугом… Не приведи партия, – будто спохватившись произнесла она на всякий случай. – А ведь дети же, совсем еще дети… Кошемар, кошемар. Натурально кошемар… – будто сама себе, но вслух, добавила со вздохом она, неопределенно улыбнулась, перевела взгляд в сторону, пожала плечами и кокетливо покачала головой, подчеркивая свое удивление.

Мишель заставил себя попытаться дружелюбно и более внимательно взглянуть на мясистое, напудренное и нарумяненное лицо женщины, украшенное жирно напомаженными губами, изображающими улыбку. Он невольно разглядел все возможные следы отечественной косметической продукции и даже канцелярской, скользнул взглядом по покрытому газом стану женщины, ощутил приторный запах духов «Наденька» и чуть не отшатнулся. Слава Владлену, этого оскорбления он не нанес хозяйке дома, а остального, что отразилось на его лице, она не заметила. Прошлой ночью Мишель не мог заснуть, боялся скандала, упреков, какого-то давления, а тут начинается опять что-то такое, чего его психическое здоровье не может выдержать. Но что делать, надо спасать и себя, и папеньку. К великому счастью Антонина Андреевна с некоторым сожалением и сама, наконец, поняла, что ее роль вовсе не в том, чтобы флиртовать с молодым телеграфистом, и попыталась каким-то образом перестроиться. Снизив степень улыбчивости и необоснованной дружелюбности, она вздохнула и произнесла более сдержанным тоном:

– Ну-с, я вам доверяю бедное неопытное сердце своей племянницы. Идите, успокойте дитя, а я распоряжусь насчет чая.

Мишель уныло последовал за шелковой колыхающейся массой по просторному коридору, увешенному портретами в золотых рамах – Ленина и святых партийных апостолов, и вскоре оказался в небольшой комнатке, где в углу на застеленной кровати