Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– Ильич с тобой, дочка. Не по-нашему ты рассуждаешь, милая. Это все глупости городские. Поклонников много… Не было бы их столько вокруг тебя, так иначе бы заговорила. Хоть за любого, лишь бы замуж. Другие вон стонут и плачут. Годы-то не ждут на месте, не стоят. Ты вот что, послушай нас с отцом, – понизила тон Алевтина Савишна и, понюхав табаку, продолжила: – у нас в соседстве, тут недалече, верст тридцать пять будет, жил у своем колхозе, не тужил председатель один – Степан Матвеич. Жил, значит, горя не знал, хоть и вдовцом сделался о прошлом годе. Охотник славный был, любил это дело. И хозяин он был хороший, справедливый, о душах своих заботящийся – спроси хоть самих евонных крестьян-колхозников. Ты вон только на избы их глянь – крепкие, ровные, в общем деревенька что надо, не то что у некоторых соседей нерадивых. И душ самих за ним числится, не буду врать сколько, но говорят поболе будет, чем у твоего батюшки. И мужички-то не заложены, как у иных нерадивых, которые в городах проживают, к спортлото пристрастие имеют да к прочим городским соблазнам, а в имениях своих колхозных пройдох-управляющих оставляют. Так-то вот… А что касательно охоты, то и в том не было равного соседушке нашему. Да вот хворь прихватила недавно его бедного. Ну, выписали лучших докторов из города, да все в суе, и вот уж нет его Степан Матвеича нашего, на погост отвезли бедного, с женой покойницей вряд положили. И вот, слушай, недавно сынок евонный из города прибыл, принял хозяйство и зажил здесь бобылем. Скучать пока не скучает, в дело вникает, но чует мое сердце, захочется ему и семью завести, и развлечься. Может съездим с визитом, как соседи добрые и вежливые. Не грех ведь. Заодно может познакомишься. Говорят весьма недурен и общителен.

– Ах, маменька. Я ведь только приехала, мне бы отдохнуть да подышать воздухом родным, а вы так сразу… Да и что это за забота такая? Неужто я сама не разберусь в своей жизни?

– Ну прости, прости, милая, родная. Это ведь я так, по-матерински, от сердца своего. И вправду, тебе надо и погулять и поспать сначала, полениться хорошенько, молочком здоровье подправить.

– Да неужто я действительно на больную стала похожа? – рассмеялась Софи.

– Больная, не больная, а все равно не даст тебе мать впроголодь здесь жить, да воду одну пить. Надо сердце подкрепить. Вернешься в город – не узнают, ахнут. А то вон и кровинки нету в лице. А слова мои, хоть и поспешные, ты положи на сердце свое, подумай, как время подойдет. Кто ж тебя торопит. А пока отдыхай, принцессой будь. Места-то у нас – зелено все, красиво. Лежи себе под березкой или гуляй. Тут тебе пенье, тут и чтенье, лучшего отдохновения, чем в родных местах не отыщешь, доченька, ни в одном городе, – сказала Алевтина Савишна и снова открыла коробочку с нюхательным табачком.

Глава XV

Тасе Мишель не позвонил. Про скомканный бумажный листочек с номером телефона он как-то быстро позабыл, хотя посещение театра и сама встреча с девушкой все еще держалась в памяти и стереть оттуда это событие было бы весьма непросто. Тут примешались и разговоры с князем перед спектаклем и во время антракта, и странные видения в ложе, когда Мишелю было не по себе. Да и сама девушка, ее странное и молниеносное перевоплощение из одного состояния в другое – это тоже оставило немалую долю впечатлений от того четверга, проведенного по воле папеньки иначе, чем он привык за последние несколько месяцев там у Софи. Михаил Петрович не мог сплести в своей душе эти три нити – ужас перед строгой и идейной девушкой при первой встрече, позже то странное успокаивающее ощущение от ее рук и от нее самой и, наконец, привкус психиатрии от игры в какие-то там фанты, что посылала Тася ему непонятно ради чего. К тому времени, когда он успел встретиться на телеграфе с отъезжающей в деревню Софи, произошли новые события, опять же связанные с его новой знакомой Тасей.

Через несколько дней папеньке позвонили. На проводе был тот самый Иван Федосеич, дядя Таси, он же старый приятель Петра Саввовича, отца Мишеля. Приятелем он как таковым, возможно, никогда и не был, это было условно и преувеличено для приподнятия своего собственного статуса среди прочих знакомых и в глазах членов семьи. Поэтому неудивительно, что папенька, услышав знакомый голос, встал по стойке смирно, и на щеках его появилась багрово-пятнистая краснота, а на лбу тускло заблестела испарина. Он лихорадочно соображал, что значил этот звонок. Так стоял он с телефонной трубкой в руках, боясь шевельнуться и отогнать назойливую муху, севшую на переносицу. Ведь это ж они сами, Иван Федосеич, звонят, чего сроду никогда не было. Видать, дело крайней потребности. И с чего бы это такая честь выдалась нижестоящему чиновнику? Никогда ранее этот партийный вельможа папеньку Мишеля к своей особе близко не подпускал без особой надобности, да и вообще не снисходил до того, чтобы сам обратиться к кому-либо ниже своего ранга, тем более самолично появиться в присутственном месте. Все просьбы, распоряжения и приказы отдавались через своего личного обер-секретаря. Даже идея развлечь племянницу – и то была случайность, стечение обстоятельств. Вряд ли о Петре Саввовиче вспомнилось бы, ежели он случайно не подвернулся б Ивану Федосеевичу под руку, когда сынок, кузен Таси, отказался везти развлекаться усталую с дороги родственницу, а ему самому и вовсе не было охоты отвлекаться на такого рода пустяки, как посещение опер. Узнав знакомый голос, Петр Саввович прежде всего не мог определиться, радоваться ли этому событию или тут кроится нечто сверхнеприятное, поэтому, вскочив с мягкого прюнелевого кресла, так неестественно напрягся. Иван Федосеич, однако, начал небрежно и полушутя, чуть издалека, мол, мы старики заняты истинным делом, а эта нынешняя молодежь что-то уж совсем не в ту сторону стала бросать взгляды. Ей бы вперед смотреть, учиться партийному ремеслу, да уважать начатое отцами и дедами дело, продолжать строить правильное общество, готовиться к заоблачному светлому будущему, ан нет, оне все туда же. Отрываются от священных партийных писаний, даже романы и стихи любовные тайком почитывают, мысли их блуждают по романтическим опасным лабиринтам, а выйти им помочь – сам заблудишься, навредишь еще часом молодой несозревшей психике. Того глядишь, какому-нибудь древнему Христу-богу вместо Ленина надумают