Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Прослезился и Александр Модестович, расцеловавшись с Софи. Плакала вся прислуга, поспешившая на встречу гостье, да и многие из крестьян не смогли удержать влаги в глазах своих от этой трогательной встречи. Естественно, и сама Софи не могла обойтись без слез. В этот миг ей даже показалось, что не нужно ей ничего другого, кроме этого любимого места, куда она вернулась, и тех близких людей, которых она вновь встретила. Как будто бы и князь куда-то отдалился, остался за некой оградой – то ли будет дожидаться ее, то ли уйдет восвояси. Может все эти давешние переживания были пустым вздором и ничем более, – пронеслось в голове Софи.

Крестьяне вежливо раскланивались, говорили «добро пожаловать» и «здравия желаем». Женщины держали мокрые платочки в руках и радовались сквозь слезы. Всем приезд молодой барыни был праздником. Войдя в дом, Софи вздохнула родной воздух, ощутив знакомый запах старых стен, мебели и предметов быта. Она улыбнулась, увидев на стенах зала полотна неизвестных кустарных мастеров с различными пейзажами, вспомнив наивную привычку отца выписывать из города недорогие предметы искусства сомнительных авторов и тем самым быть «на уровне». Сам же Александр Модестович в искусстве понимал ровно столько же, сколько городской художник разбирался в сельском хозяйстве и оценивал работы мастеров живописи и скульптуры по принципу «похож-не похож».

Мать самолично сопроводила дочь в отведенную ей комнату, очищенную до блеска, чтобы дать отдохнуть с дороги и привести себя в порядок. В помощь позвали одну из молодых девок, которую Софи как будто бы даже вспомнила, хотя пролетевшие несколько лет назад та была совсем маленькой крестьянской девочкой, не похожей на ту, какой стала нынче. Алефтина Савишна срочно возвратилась на кухню, чтобы проследить, все ли готово к приходу в столовую Софьюшики, все ли правильно сделано и до появления Софи успела наделать кучу замечаний поварам и прислуге. Когда спустя некоторое время Софья Александровна явилась свежая, умытая и причесанная, переодетая из дорожного в простое, но красивое платье, все уже стояло на столах, румянилось и дымилось. Мешались запахи и ароматы. Софи невольно рассмеялась, увидев такое количество блюд, горячих и холодных, сладких и соленых.

– Неужто, все это мне нужно съесть?

– Для тебя, Софьюшка, все для тебя, родненькая. Кто ж тебя в городе-то вашем так побалует? Небось впроголодь живешь. Ведь Фрол с Аксиньей без моего надзору знать от рук отбились и не следят за тобой. А сами-то с господского стола кормятся, хватают небось лучшие куски. Худенькая ты вон какая, бледна – пудры не надо, сердце мое разрывается. Личико осунулось, кровиночки в ем нет, аж щечек не видно. А раньше-то пухленькие, помнишь, были – яблочки да и только? Нет, токмо здеся в родном доме тебя, доченька, и накормят и приласкают, как бывало в детстве. Родная мать всегда найдет кусок хлеба детю своему. Дома-то все равно что у Ильича за пазухой. Скорей бы уж за стол. Голодна-то, уж сразу видно. Мать не обманешь.

– Отчего же непременно полною нужно быть? И это у вас здоровьем называется? – рассмеялась Софи.

– Толстой, не толстой, а такой как надо, чтобы хвори никакой не было видно на лице. Ой, что ж это стоим-то мы? Александр Модестович, руководи, не молчи. Ты отец и хозяин в доме, – спохватилась Алевтина Савишна, дав всем понять, что скорее как раз не он, а она тут хозяйка и хозяин в одном лице. Тем более сейчас, в сию минуту, председатель робел и побаивался не только одну свою супругу, но и дочь, ставшую взрослой, такой важной и независимой.

Александр Модестович засуетился, стал руками заманивать всех к столу, и сам тут же поскорее и как-то неловко принялся разливать наливку по рюмкам. Когда все уселись, он остался стоять, растерялся, покраснел, схватился дрожащими пальцами за свою рюмку и запинаясь всего лишь произнес:

– Ну-с, чокнемтесь, что ли за приезд, за встречу. Доченька наша приехала. Вот оно, значит, как…

Алевтина Савишна покачала головой, но замечаний делать не стала. Все выпили, а Софи лишь пригубила из своей рюмки.

Весь разговор за столом поначалу сводился к попытке навязать Софи то или иное блюдо, к которому Софи еще не притронулась. Худоба и бледность Софи (которой, впрочем, и не было – но разве мать убедишь) связывалась с каждым яством. Упоминались нехватка свежего воздуха в городах, спешка, суета, отсутствие там всех главных преимуществ деревенской жизни и прочее-прочее. Глядя на то, какими малыми порциями довольствовалась Софья, сердце Алевтины Савишны не покидали волнение и тревога.

– Доченька, грибочки-то, грибочки… Посмотри, один другого краше. И на тебя аж загляделись. Нешто ты не замечаешь этой красоты? И капустки-то совсем не взяла. Полезный овощ. А кулебяшечки-то, ну отведай же, ради Владлена нашего, хоть маленький кусочек. Вкуснота, красота.

Александр Модестович незаметно подливал себе вишневую наливку, которую, впрочем, берегли уже давно вовсе не для него, а для Софьюшки. Он глядел на дочку, шевелил губами, повторяя что-то неслышное и несущественное, часто моргал, кивал головой невпопад и счастливо улыбался. Наливка добавляла не только счастья внутри, а еще и блеска в глазах и красноты на лице. Он был рад, что дочь привезла ему хорошего курительного табаку и предвкушал удовольствие. Вслух он произносил только «Да-с», «Вот ведь как», «Так-то», «То-то и оно-с», «Именно, именно-с».

Мало помалу, уже за чаем, мать осмелилась заговорить о том, что давно тяготило и волновало стариков, а в особенности ее саму.

– Как же ты, доченька, жить в дальнейшем собираешься? Ведь по сию пору все одна и одна. Не след так жить в одиночестве-то. Али есть кто на примете, приличный какой-нибудь, солидный ухажер – из партейных, к примеру? – с надеждой она спросила у дочери. – Ведь мы уже старики, погляди на нас. Скоро придет час, комиссары небесные придут за нами, возьмут под белы руки. А нам до этого и внуков хочется дождаться и убедиться, что твоя жизнь в надежные руки попадет. Да и колхоз-то наш… Кому ж это все достанется? Нешто пропадет все нажитое, продавать чужим людям придется после нас?

– Да есть, маменька, поклонники, и знатные и чиновные, и умные и бестолковые, с партбилетами, при погонах и простые смертные. С этим в городе не как в деревне.

– Ну, так чего ж тянешь-то, миленькая. Уж пора бы… В наше-то время не думали, шли, лишь бы матушка с батюшкой за кого высватали.

– Ну, это дело не хитрое. Да вот боюсь, как дальше будет? Ежели