Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

– А меня, значит, не боишься, доверяешь? – спросила растроганная Софи.

– Доверяю, тетенька, еще как. Вы ведь мне сразу добротой и красотой своей приглянулись, вот я и доверился. Я может когда-нибудь стану богачом-миллионщиком или даже клад какой найду, так куплю девятку вишневого цвета и приеду за вами замуж звать.

– Ну, уж прямо замуж, – рассмеялась Софи. – Я может к тому времени, когда у тебя золотые червонцы заведутся, старенькой сделаюсь, с палочкой ходить буду, найдешь и помоложе – вон их сколько вокруг. Да и сердце-то мое нынче уже занято… Что ж делать-то?

Вася серьезно и внимательно посмотрел на Софи, чуть задумался, а через полминуты уже позабыл о своем предложении и снова вернулся к ножичку.

– Я все, тетенька, забываю, что ножичек-то вовсе и не мой, а когда вспоминаю, жалко становится. Только я ведь, барынька милая, чужого ничего не хочу. Придет дяденька тот, я ему обязательно сразу и верну вещицу как хозяину, вот те звезда. А заработаю когда-нибудь много-много денег и сам куплю такой же, а может и лучше отыщу в какой-нибудь лавке.

– Ну что, ж, я вижу, ты хороший мальчик. Может дядя тот вернется и оставит тебе его. Возможно он уже успел новый приобрести. А пока храни вещицу эту дорогую, не потеряй.

– А знаете, тетенька, ведь действительно, ножичек поначалу не особо новым выглядел – весь красками сухими был перемазан, особенно лезвие – цветное было от красок чисто радуга. Никуда это не гоже. Но я его почистил как следует, он теперь как новенький – блестит словно зеркало на трюмо. Может дяденька тот похвалит меня за это?

– Что ты сказал? Краски? – попыталась как можно спокойней переспросить Софи, услышав про краски. Она даже приостановилась, но пересилила себя и снова поспешила за своим проводником. Сердце ее, однако, отчаянно колотилось в груди. Она, кажется, даже вспомнила, что когда князь писал ее портрет, помимо кистей в руках его появлялись и другие предметы и инструменты. Возможно даже, он что-то при ней тогда подчищал на холсте или корректировал перочинным ножом. Софи побоялась показать мальчику, что взволнована. – А каков он был из себя, – осторожно спросила она, – хозяин ножика перочинного, сможешь мне описать его?

– Каков был? Да добренький, ласковый он был со мной, шутки шутил и фокусы показывал. Лицо бородатое и одет как-то особо, в черное. Да я особенно не припомню, я тогда на ножичек загляделся, который в руках у него был. Он им развлекался, вестимо, пока закусочки поджидал у нас в трактире.

– Сдается, Вася, что я знаю хозяина этого перочинного ножа и могу помочь тебе. Расскажу-ка я ему, как ты ножичек этот бережешь и хранишь. А он как узнает, может быть и оставит тебе вещь эту ценную, которую ты так полюбил.

– Ой, тетенька, миленькая, добренькая, драгоценная, сделайте милость, я вас буду всю жизнь помнить и любить за это. Дайте, я вам ручку поцелую, только не откажите, – остановился и растроганно, обливаясь слезами, стал просить Вася. – Я, если хотите, звезду могу вам выстрогать этим ножичком – я умею, жуть как хорошо умею.

Глава XIII

Мишель вернулся в ложу после второго звонка. Он побоялся войти в последний момент. Что бы на это сказала Тася? Сколько раз за этот вечер он удивлялся и даже чуть не потерял сознание от всяческих переживаний и событий, которых у него и так от подошвы по самое темя, но и сейчас, когда он увидел Тасю в уголку ложи, еле-еле удержался на ногах. К счастью, стоять и не нужно было, и он тут же опустился в свое кресло. Куда же делась ее коса, где и когда Тася успела распустить ее – ходила в дамскую комнату или совершила этот акт прямо здесь в ложе? – подумал он, но выяснить подробности не решился. И даже сделать комплимент он тоже побоялся. Светлые волосы девушки были чуть волнисты, будучи расплетенными, тщательно расчесаны гребнем. Они блестели словно металлическая проволока, отражая свет люстр и действительно в таком виде были ей к лицу, делали привлекательней.

– Что же вы молчите, скажите что-нибудь, – сказала она, подняв на Мишеля свои большие глаза. – Или я опять вас чем-нибудь обидела, как давеча?

– Нет, что вы. Просто… Я, право, затрудняюсь, что мне сказать. Чувствую себя сегодня весь день весьма скверно.

– Что с вами, – испугалась Тася, вскочила и стала трогать лоб Мишеля. – Вы действительно так бледны, и лоб как будто горячий. Может быть врача? Вам бы срочно какой-нибудь эфирно-валериановой микстуры. У нас дома всегда были… Маман каждый раз, когда ей делается дурно хватается за флакон. А еще ей помогают лавро-вишневые капли. Их прописал ей, кажется, доктор Карл Генрихович Зейдлиц…

– Нет, нет, полноте, не нужно никаких Зейдлицев и микстур. Я сейчас, я только… Уже лучше.

От прикосновения мягкой и прохладной длани девушки Мишелю действительно стало легче. К его удивлению прошла вдруг головная боль, он почувствовал наплыв приятной успокаивающей волны и расслабился в своем кресле. Такое бывает с маленькими детьми, когда их ласкают и гладят по голове чьи-то хорошие и добрые руки. Это состояние хочется продлить, пребывать в нем долго-долго, не шевелиться, а потом уснуть с этим же чувством. С годами такие ощущения пропадают или редко посещают взрослых застрессованых людей. Мишелю захотелось, чтобы Тася постепенно превратилась в Софи, а тесная театральная ложа стала знакомым будуаром. Хотя нет, ему вдруг захотелось, чтобы обе девушки были рядом с ним, и обе одновременно, вот так вот по-матерински успокаивали бы его хрупкие и напряженные нервы – в четыре руки. То есть как обе? – что-то ударило вдруг в голову Мишелю, и он встрепенулся от этой странной мысли на своем месте.

Однако началось второе отделение. Тася, убедившись что Мишелю действительно стало легче, вернулась на свое место. Ее лицо преобразилось тотчас. Девушка некоторое время будто забыла о рядом сидящем молодом человеке и, тем более, о конспектах. Она полностью была поглощена происходящим на сцене. Странная перемена и за такой короткий промежуток времени, – покачал головой и подумал про себя Мишель, вспомнив их встречу в фойе перед спектаклем. Он тоже стал вслушиваться в музыку, пение и попытался понять, что происходит на освещенной яркими прожекторами сцене. Прикрыть глаза он больше не посмел. На Тасю он тоже не решался лишний раз бросать взгляды, хотя и появилось желание внимательно всмотреться в ее лицо, попытаться увидеть и