Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

человека. Это же часть иной цивилизации из далекого прошлого. Сохранилось, через тысячелетия дошло до нас. Это же частичка того доисторического человека, от которого отросла та самая ветвь, давшая жизнь современному гомо сапиенсу. Словно бандероль из не знаю какого века… Вот получите, распишитесь, привет предок ваш передает, успехов желает и здоровья. Свои собственные волосы у меня вздыбились от этого ощущения и как-то глубже и глубже я стал через эту волосатую спину двигаться назад, в смысле лететь сквозь всю нашу антропологическую спираль куда-то в неведомое прошлое, в предысторию. Закрутило меня и завертело – то ли видеть стал – прозрел, то ли представлять. Веришь, брат, или нет, но через несколько секунд я узрел одного из тех, от кого пошли гулять из одной в другую эпоху эти явления – атавизмы или рудименты, то бишь как они там по науке, в принципе нам не присущие. Я, представь, увидел его – предка того взгляд, хотя вглядывался в спину заказчика. Как будто и он меня почувствовал, смотрел в мое лицо злыми своими глазенками. У меня до сих пор в глазах стоит этот приплюснутый лоб, выдающиеся ниши глазниц, широкий нос, огромные скулы, обросшее грубое лицо, мощный торс, огромные сильные руки, обилие растительности на теле. Я видел где-то в стороне камни и обглоданные кости животных, нечистоты, сидящих в стороне женщин – кажется это были женщины, ибо на их руках были младенцы – странные морщинистые существа. А рядом более старшие дети – тоже волосатые и коренастые, грубые, будто и не дети вовсе. А потом каким-то чудом я увидел картину предыдущих тысячелетий – и все в один миг. Я узрел некую погибающую, сгорающую в огне и радиации, цивилизацию, уничтожившую саму себя бесчисленными атомными энергетическими экспериментами и оружием, опьянением и одурманиванием властью, алчностью, ненасытностью и безнравственностью ее создателей. Как однажды все живое словно домино пало ниц и исчезло, превратилось в прах. И то еще пронеслось во мне, что выдержать весь этот радиоактивный яд, кроме каких-то вирусов, умудрились лишь тараканы, ставшие белыми от радиации и постепенно в течение миллионов лет мутировавшие. Множество ветвей эволюции дали они впоследствии, стали животными, птицами и рыбами, динозаврами и мамонтами, покрывшись шерстью, перьями, чешуей, отрастивши новые конечности и крылья. Как предок наш появился на свет от таракана, я, брат, не понял, не доглядел, ибо гость мой, весьма удивившись моему ступору у себя за спиной, заволновался, задвигал лопатками и шерстью своей и спросил вдруг, не возникает ли какая-нибудь проблема, смущает ли что. Нет, говорю лишь отчасти очнувшись, будем работать, будем писать торс ваш – сказал словно в бреду.

Работал я тогда, находясь под впечатлением увиденного. Плюнул на свою голову, отдал руку и кисти с красками какой-то чужой неведомой мне силе – такое вот ощущение было. В общем рука с кистью свое делает, а сам я будто одной ногой все еще там нахожусь где-то в недрах увиденного. Ну и голова тоже – одно полушарие здесь, другое там. Не помню, может часа четыре-пять рука моя водила кистью по холсту, а клиент все это выдержал, крепкий видать был и целью задался определенной. И вот, чувствую, возвращаюсь в себя, а значит и портрет должен быть готов. Отпрянул я от холста и глядеть не стал, не посмел, отошел в сторону, плюхнулся на лавку. Готово, говорю, извольте оценить. Не будет ли претензий каких? Заказчик мой не спеша оделся, подошел, стал вглядываться в портрет, точно как я давеча в спину его вглядывался. Вдруг, смотрю, побагровел, глаза вылупил и ко мне обращается. Это что же, говорит осипшим от шока голосом, милостивый государь, за зверь такой? Это же обезьян какой-то, может даже бобер, а не человеческое существо, тем более не я. Смотрю, а гнев в нем закипает, как вода в самоваре, чувствую сейчас разгромит мне всю мастерскую, не только эту работу мою. А я даже портрета не увидал, что ж я такое натворил. Тут он уже громче, мол, да вы знаете с кем имеете дело, да я вам за такие шутки… Это оскорбление, милостивый государь. Именно, именно. Да стоит мне только… Но представляться не стал, что за шишка, и насчет угроз тоже, запнулся. Понял, видать, что и пожаловаться-то не может – осмеют, да еще спросят, что и зачем. В общем оказался в таком вот глупом положении. В конце концов плюнул, схватил шляпу и умчался восвояси. Не помню, как долго в таком состоянии я был, с места встать не могу, к портрету боюсь подойти, а надо было сразу, ибо через какое-то время дверь распахивается, вваливается обратно ко мне господин тот самый собственной персоной, не глядя на меня, молча бросает на стол червонцы, хватает сырой портрет и мгновенно исчезает. Хлопнула дверь – и словно не было ни заказчика, ни портрета с неизвестным изображением. Вот собственно и вся история. Что было на холсте – убей не знаю. Я теперь маюсь, думаю об этом, боюсь в дом умалишенных попасть. Хочу знать, что я изобразил в трансе. Опять же эти видения, что не каждому дано увидеть, узнать – сбило все это, право, с колеи. Решительно сбило. Чудно. Вот о том все и думал последнее время, маялся да по ночам не спал. Ведь это все-равно, что не дать знать человеку, кто у него родился, сын или дочь, на кого похоже дитя-то, и все ли прошло как надо. Сны про это вижу, да там все завуалировано, к утру каша в голове. Ты же видишь, в каком я состоянии нынче – то плачу, то смеюсь.

Прозвучал первый звонок. Мишель заскрипел стулом, так и не придумав, что сказать князю. И о чем же он должен говорить? Успокаивать чем-либо или сочувствовать?

– Вот что, – добавил князь, будто заторопившись тоже куда-то, – я как-нибудь справлюсь со своими тараканами. В конце концов какая уж такая беда случилась – вздор все, глупость. Полетал вороной, пора возвращаться, на ноги вставать, по земле как все ходить. Выше залетишь – больней ударишься. Ведь все равно упадешь, судьба у нас двуногих и бескрылых такая – летай, да только нызенько. Еще и руки за спиной повяжут, спрячут от нормальных людей в каменные стены, обитые мягким. Нет, не хочу. То-то, брат Миша. Только я ведь рассказываю все не тебе, прости уж, грешного. Я ей хочу это объяснить… Потому что я ее… Она для меня… Думаю, вот, что ты с