Дом, пропахший валерьянкой - Евгений Гузеев

Глава XVII

Весть о том, что Софья Александровна вернулась в Петербург и, как это было заведено до ее отсутствия, в ближайший четверг ждет гостей, облетела весь город, всех ее друзей и поклонников, в том числе Мишеля и князя. К этому времени Михаил Петрович уже не раз появлялся в партийном свете со светловолосой комсомолкой Тасей. Нельзя сказать, что в его душе все, наконец, встало на место. Отнюдь нет, ибо образ Софи всплывал перед его глазами, да и не только она сама, ее красота, но и вся атмосфера, окружавшая всегда ее – художники, писатели, поэты, музыканты. Все это тянуло пытающуюся протестовать половину его хрупкой души в иную жизнь, чем та, к которой он принадлежал. Кроме всего прочего, он не был совсем здоров, какие-то болезненные процессы в голове не давали ему успокоиться и сосредоточиться на чем-то одном. Тася поступила таки в Смольный институт благородных комсомолок. Нынче она проживала при своем учебном заведении, носила, как и все курсистки, ее сверстники, белое платьице и пелерину. Теперь она могла встречаться с Мишелем лишь по особым, свободным от занятий дням. Но когда ее не было рядом, мысли Михаила Петровича как-то незаметно опять переключались на Софи. Он думал о ней, вспоминал и начинал сомневаться. Около Таси, однако, он снова успокаивался, сомнения исчезали, и порой ему казалось, что он даже счастлив, доволен и вполне здоров. Они гуляли по осеннему Летнему саду и по прохладным сыроватым набережным Невы. Тася рассказывала неизвестные факты из жизни Ленина, о которых узнала во время занятий, и обо всем, что ее окружало в Смольном – о подругах и учителях. Мишель мало говорил, больше слушал. Так ему было хорошо и уютно.

Князь окунулся в работу, нигде не показывался. Какие-то друзья его навещали, но не задерживались надолго. Долгое время совсем никто не приходил. Лишь в День Облысения Спасителя в Валерьянке снова собрались приятели, и от них князь узнал о Софи, что она здесь в Петербурге, и в ближайший четверг была бы возможность ее увидеть. Когда друзья покинули Валерьянку и Адольф Ильич опять остался один, он задумался и в этот вечер не вернулся к работе, не брал больше кистей в руки. Он все думал о Софи и не понимал, какой ему смысл надеяться на некую взаимность и чувство с ее стороны иного уровня, чем обычная симпатия или восхищение его способностями как живописца. Если он так будет продолжать – общаться с ней, видеть хоть иногда в своем поле зрения, слышать что-то о ней – ведь это станет болезненной необходимостью или просто хронической болезнью, от которой никогда не избавишься. Лишь один бальзам существует от такого недуга – взаимное чувство. Все остальное, как бы хорошо к тебе не относились, это будто соленая микстура, в лучшем случае просто вода, которая омывает воспаленную рану, но не лечит. Как все это повлияет на его творчество и вообще судьбу? Ведь вот и сейчас – сердце тотчас забилось при упоминании ее имени, руки сразу опустились, кисти остались брошенными в углу, работа остановилась.

На следующий день – это была среда – в его дверь вдруг постучали. На пороге стоял белоголовый, чуть диковатый мальчик, посыльный, с запиской от Софи. Адольф Ильич с некоторым недоумением на лице развернул густо пахнущий дорогими духами листочек бумаги и стал вглядываться в написанное. Он вздрогнул и побледнел, когда узнал знакомый почерк. Князь не хотел читать записки сразу при посторонних, но мальчик не уходил, дожидаясь ответа (ведь он еще не получил своего вознаграждения – той замечательной монетки, что пообещала дать ему Софи по возвращении). Адольф Ильич отошел в сторону и наконец, сдерживая волнение, смог вникнуть в суть этих нескольких строчек: «Я вернулась. Жду вас завтра у себя. Непременно приходите. Скажите мальчику да или нет. Софи». Мальчонка ушел, шепотом повторяя про себя «да, да, да», будто боялся, что забудет это слово покуда добежит до места и не отчитается перед красивой барыней. Князь не знал, что Софи только что была совсем рядом, пила остывший шоколад в первой попавшейся ей на пути кофейне недалеча от его дома.

В тот четверг, когда после длительного перерыва в гостиной у Софи снова появились ее друзья, случилось вот что. Впрочем нужно сначала вернуться к тому мистическому творению руки и кисти князя, что путем долгих перемещений по захолустным дорогам вернулось снова в Петербург, но однако ж не к самому гению, написавшему этот шедевр, а попало в эту самую гостиную – к Софи, где картина заняла видное место на одной из четырех стен неподалеку от известного портрета хозяйки. Софи выполнила обещанное и, вернувшись в Петербург, в тот же день расплатилась за картину со скользким и неприятным спекулянтом, заплатила требуемую сумму. Спекулянт попытался потребовать платы за предыдущие липовые заказы, но Софи сухо отстранила его намерения – не ее это дело.

Итак, нынче картина обрела свое постоянное место и встречала гостей вместе с хозяйкой, завораживала и восхищала знатоков и делающих вид, что понимают, но вызывала недоумение у прочих – случайных невеж, впрочем, чем-то удивляя и их тоже. Софи улыбками и пустыми фразами встречала всех. Глаза ее, однако, блуждали, не видя этих лиц, улыбок, взглядов, не слыша ей предназначенных фраз. Спроси ее чуть позже, что она отвечала на все эти вопросы и что сама спрашивала, она затруднилась бы вспомнить. Глаза ее периодически смотрели через чьи-то головы в сторону входной двери. Хозяйка вздрагивала от каждого скрипа двери и звона колокольчика. С едва скрываемым трепетом в груди она ждала князя, не понимая, что хочет от этой встречи – увидеть его самого, объясниться, показать висящую на стене новую картину и узнать некую тайну по его реакции, взгляду, выражению лица, пристыдить, простить, оправдать, согласиться на что-то, поставить точку… Князь не появлялся, хотя обещал. Под конец Софи решилась отстраниться от этого навязчивого ожидания, каким-то внутренним всплеском, резким движением стряхнула с себя это напряжение и смогла заставить себя обратить внимание на своих гостей, стала опять прежней – гостеприимной и обаятельной хозяйкой. Неожиданно она даже вспомнила о своем телеграфисте. Где же он? Не успела подумать, как вдруг он появился сам в прихожей – какой-то нерешительный и растерянный. Софи по-прежнему приняла его благосклонно и оказала особое покровительство, оставив рядом с собой в фаворе и тем самым опять дав Мишелю пустую надежду. Она не могла знать всех душевных сомнений и переливов своего