Наследник без искры - Владимир Снигур

— Я не собираюсь допрашивать.

— Вы собираетесь задавать вопросы, пока не получите ответы. Разница исключительно в выборе слова.

Михаил посмотрел через приоткрытую дверь.

Варвара сидела у кровати и меняла мокрую салфетку на лбу Дуняши. Горничная спала или притворялась спящей.

— Когда?

— Если не будет лихорадки, после полудня. Не больше нескольких минут.

— Скажите Воронцову.

— Уже сказал. Он умеет смотреть неодобрительно убедительнее вас.

Следователь занял кабинет Александра. На столе лежали изъятые у Егора бумаги, фотографическая пластинка и содержимое кожаной сумки. Воронцов изучал каждый лист по отдельности, а помощник составлял опись.

— Как себя чувствуете? — спросил он, когда вошёл Михаил.

— Как человек, которому второй раз за сутки советуют лежать.

— Полезный совет.

— Не помогает.

— Вы пробовали ему следовать?

Михаил сел напротив.

— Что в бумагах?

— Хозяйственные планы дома. Схема подземного коллектора. Несколько пустых бланков с подписью вашего отца.

— Отец подписывал пустые листы?

— Не обязательно. Подпись могла быть перенесена.

— Каким образом?

— Фотографическая печать, копировальная пластина, хороший гравёр. Подделка документов развивается вместе с делопроизводством.

Воронцов показал один бланк. Подпись выглядела настоящей, но бумага была новой.

— Этими листами могли оформить запрос от моего имени?

— Могли использовать тот же способ.

— Егор назвал Левина.

— Назвал человека, которого уже нельзя допросить.

— Вы ему не верите?

— Я верю только в то, что Егор Силантьев проник в дом, украл бумаги и запустил контур. Остальное требует проверки.

— Он не резал Дуняшу.

— Так утверждает он.

— И не убивал сторожа. На шее след от проволоки, а у Егора прострелено правое плечо. Если проволоку затягивали сзади, на ладонях могли остаться порезы.

Воронцов отложил лист.

— Осмотрели. Порезов нет.

— Значит, был второй человек.

— Либо Силантьев использовал перчатки, а затем выбросил их.

— Вы всегда выбираете версию, в которой никто не говорит правду?

— Обычно она оказывается ближе остальных.

Михаил взял фотографическую пластинку за края.

Четверо мужчин стояли у дрезины. Александр Ярецкий выглядел усталым, но улыбался. Верейский держал цилиндрический прибор. Карсавин смотрел в сторону фотографа. Незнакомец в дорожном плаще стоял чуть позади.

На борту дрезины виднелся номер: 48–17.

— Где сделан снимок?

— У километрового знака двести шестьдесят четыре. Восточная ветвь, судя по форме путевых рабочих.

— Отец погиб на той же линии?

— В сорока верстах западнее.

— Дрезина та же?

— По официальному отчёту — сорок восьмая семнадцать.

— Тогда фотографию сделали до аварии.

— Логично.

— Кто четвёртый?

— Пока не знаю. Возможно, государственный служащий. Носит дорожный плащ без знаков.

— Карсавин говорил, что ему нужна только прибыль.

— Люди редко помещают всю биографию в первую беседу.

Михаил перевернул пластинку.

«Искать нужно того, кто пережил запуск».

— Какой запуск?

— Вы лучше меня знаете работы отца.

— Не знаю. Память…

— Да, — перебил Воронцов. — Временно и избирательно отсутствует.

— Вы мне не верите.

— Я верю доктору, который зафиксировал остановку сердца. После неё возможны изменения личности, провалы памяти и многое другое. Но ваша забывчивость остаётсяся, но борода всё ещё пахла дымом.

— Мальчишка вернулся.

— Какой мальчишка? — спросил Воронцов.

— Костя с мельницы, — ответил Михаил. — Следил за кладовщиком.

Следователь медленно поднялся.

— Вы отправили четырнадцатилетнего ребёнка следить за возможным участником убийства?

— Узнать, куда тот пойдёт.

— Не вижу существенной разницы.

— Я вижу. Костя не должен был приближаться.

— Это безответственно.

— Поэтому он вернулся живым и с ответом, пока ваши люди охраняли печати, через которые дважды прошли посторонние.

Воронцов задержал на нём взгляд.

— Где мальчик?

Костя ждал в кухне. Невысокий, жилистый, с мокрыми волосами и перемазанными глиной сапогами. Перед ним стояла миска каши, но он ел медленно, стараясь сохранить достоинство перед взрослыми.

Увидев следователя, мальчишка вскочил.

— Сиди, — сказал Воронцов. — Рассказывай по порядку.

Кладовщик Прохор Дёмин покинул имение после наступления темноты. До города не пошёл. Свернул к старой дороге, встретился возле часовни с мужчиной на лошади и передал ему свёрток.

— Как выглядел мужчина? — спросил Воронцов.

— Плащ длинный. Шляпа. Лошадь рыжая, с белой ногой.

— Лицо?

— Не видел.

— Что было в свёртке?

— Не знаю.

— Куда поехал?

— К станции. А Прохор вернулся.

— Почему ты уверен, что к станции?

— Там больше дороги нет. Только станция да карьер.

— Ты следовал за всадником?

Костя замялся.

— Немного.

Воронцов прикрыл глаза.

— Насколько немного?

— До переезда.

— Тебе приказали не приближаться.

— Я и не приближался. Лошадь быстро бежала.

Игнат спрятал улыбку в бороде.

— Что на переезде? — спросил Михаил.

— Мужик пересел в коляску. Его ждали. А лошадь повёл другой.

— Коляска какая?

— Закрытая. Чёрная. На дверце птица.

— Герб Верейских? — уточнил Игнат.

Костя пожал плечами.

— Просто птица. Крылья вот так.

Он развёл руки.

Заводское клеймо Верейского изображало птицу над колесом. Родовой герб мог отличаться, но направление следа было очевидным.

— Молодец, — сказал Михаил. — Теперь ешь и никуда не выходи.

Воронцов велел помощнику отправить людей к станции и задержать Прохора. Игнат пошёл с ними, чтобы кладовщик не успел исчезнуть через знакомые хозяйственные проходы.

— Мальчик получит награду? — спросил Михаил.

— Если его сведения подтвердятся.

— Если нет, тоже. За работу платят, а не только за удачный результат.

— В расследовании платят именно за результат.

— Поэтому ваши осведомители начинают его выдумывать.

Воронцов посмотрел на Костю,