Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Понимаю, понимаю, – сказал он, язвительно улыбаясь. – Ведь это маскарад, там, верно, кто-то вырядился арапом. И вы, конечно, решили, что изобразить арапа мог только природный арап, то есть ваш покорный слуга. Вынужден вас разочаровать – меня в маскараде не было.

Аминин секунду смотрел на него, не меняя выражения лица, потом сказал:

– Поистине, нарядиться арапом – блестящая идея. Кто бы догадался, что под негритянской маской скрывается физиономия самого Пушкина? Ведь это все равно, что тигра одеть в полосатый халат, а на обезьяну напялить личину мартышки.

– Милостивый государь! – Пушкин наклонил голову, губы его задрожали, глаза налились кровью. – Вы, кажется, изволите сомневаться в моих словах?

– Я не сомневаюсь. – Аминин даже бровью не повел. – Более того, я уверен, что все вами сказанное – ложь от первого до последнего слова.

На лице Пушкина выступила краска ярости, оно из желтоватого стало темным. Казалось, сейчас поэт ударит надворного советника, но в последний миг он все же сумел себя обуздать.

– Вы, милостивый государь, пожалеете о ваших словах, – проговорил Пушкин негромко.

Легкая улыбка скользнула по губам Феликса Васильевича.

– Может быть, – сказал он, – и все же дослушайте. Вы действительно нашли очень удачную маскировку. К несчастью, во время бала вы имели неосторожность снять перчатку. И я узнал вас по руке.

– Что? – удивился Пушкин. – По руке?

– Именно так. Во-первых, ваши руки отличаются смуглостью и желтизной – дает себя знать эфиопская кровь вашего прадедушки Ганнибала.

Пушкин пожал плечами: Боже мой, смуглостью, желтизной! Да у половины танцующих с рук еще не сошел осенний загар, а офицеры приехали в маскарад прямо с Кавказа, где яркое солнце и загорать можно круглый год.

– Можно, – согласился Аминин. – Но в нашем случае был еще один признак, которого не было и быть не могло ни у кого больше. Этот признак…

Он умолк и глядел теперь Пушкину прямо в лицо. Тот молчал и не отводил глаз.

– Этот признак… – медленно повторил надворный советник и вдруг словно нож воткнул, – ваши ногти!

Пушкин быстро спрятал руки за спину, словно боялся, что его заставят снять перчатки. Он сжал зубы и сделался почти серым. Негритянские губы его дрожали, редкие снежинки ложились на лицо и медленно таяли, превращаясь в капли: казалось, по щекам его текут слезы.

– Вы не спорите, и правильно делаете, – холодно продолжал Аминин. – Ни у кого в Петербурге нет больше таких длинных ногтей. Странно говорить такое о поэте, но ваши ногти – это вызов свету. Это ведь вы писали: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Такова ваша декларация, ваше обращение урби эт орби[10].

– Что вам угодно? – спросил Пушкин глухо.

– Мне угодно услышать правду. – Взгляд у Аминина стал безжалостным. – Я расследую это дело и хочу знать все, что знаете о нем вы.

Несколько мгновений Пушкин стоял, опустив взгляд в снег, потом поднял голову. Он совершенно овладел собою, был спокоен и холоден.

– Спрашивайте, – сказал он.

Секунду надворный советник глядел на него, потом проговорил неожиданно мягко:

– Может быть, нам лучше вернуться в город? Или, по крайности, сесть в нашу кибитку, там не так ветрено.

– Спрашивайте, – повторил Пушкин, на лице его возникло злое и упрямое выражение.

Аминин кивнул. Итак, с кем пришел в маскарад Александр Сергеевич?

– Я пришел один.

Второй вопрос: ради кого он пришел в маскарад?

– В маскарад я пришел ради маскарада, – отвечал Пушкин, пожимая плечами, – мне хотелось развеяться, отвлечься от текущих дел.

Надворный советник кивнул: да, дел у господина стихотворца хватает, чего стоит одна только история с молодым Геккереном и его женой!

– Милостивый государь, – певуче и страшно выговорил Александр Сергеевич, – если вам угодно задавать вопросы, задавайте, но прошу вас обойтись без комментариев. В противном случае…

Он умолк, но глаза его сверкнули так, что едва ли под зимними небесами Санкт-Петербурга нашелся бы человек, рискнувший узнать, что будет в противном случае.

Аминин кивнул: пусть так. Он хотел бы знать, с кем Пушкин танцевал в маскараде?

Пушкин посмотрел на него с недоумением: он танцевал с масками, откуда же ему знать, кто они?

– И вы не угадали ни одной из них?

Пушкин заколебался.

– Возможно, – проговорил он, – возможно…

– Вы танцевали с Измалковой, – решительно закончил Аминин. – И вы танцевали с ней, как раз когда был нанесен роковой удар.

Пушкин вздрогнул, но ничего не сказал; он глядел куда-то в сторону.

– Вы были знакомы с Измалковой?

Пушкин молчал.

– Я повторяю свой вопрос: вы были знакомы с Анной Тимофеевной?

Пушкин поморщился и кивнул.

– Вы были с ней близки?

Пушкин вспыхнул.

– Какого черта, милостивый государь?! Мои отношения с ней никого не касаются.

Надворный советник нахмурился.

– Александр Сергеевич, я представляю тут официальное расследование судебной палаты и хочу слышать правду… Вы были близки с Анной Тимофеевной?

– Бог знает, что такое, – сказал Пушкин с раздражением, – на какие вопросы еще мне придется отвечать?

И он с вызовом поглядел на Аминина.

– Речь идет об убийстве, – надворный советник оставался совершенно бесстрастным, – и, боюсь, вам придется ответить на все мои вопросы.

Пушкин в задумчивости покусывал свои негритянские губы.

– Ну, хорошо, – выговорил он наконец. – Мы были близки с Анной. Но это было давно, еще в юности, и с тех пор между нами ничего не было.

– Так-таки ничего? – прищурился Аминин.

– Ничего, – твердо повторил Пушкин.

Надворный советник несколько секунд смотрел на него прищурив глаза, потом заговорил медленно и раздельно.

– А я полагаю иначе…

Легкая улыбка тронула губы поэта: любопытно было бы узнать. Похоже, он все еще не доверял проницательности надворного советника.

– «Так ложная мудрость мерцает и тлеет пред солнцем бессмертным ума», – задумчиво проговорил Аминин. – Мне, милостивый государь, понятен ваш скепсис. Однако поверьте, что мной руководит не интуиция и не ложная мудрость, а лишь знание и логические умозаключения.

– У нас лучшие во всем свете умозаключения, – не вытерпел Терентий, – уж если его высокоблагородие что сказал, так, значит, оно и есть на самом деле.

– И что же диктуют вам ваши умозаключения? – Пушкин успокоился и глядел теперь на собеседника с любопытством.

– Вы действительно знали Анну Тимофеевну в юности, – начал надворный советник, – вернее всего, познакомились в Москве. Потом судьба развела вас. И вот примерно полгода назад семейство Измалковых переехало в Петербург. Здесь судьба свела вас опять, прежнее чувство вспыхнуло с новой силой.

Пушкин насмешливо поднял брови. Аминин, внимательно следивший за ним, поправился.

– Точнее будет сказать, что чувство вспыхнуло в Измалковой. Вы лишь не противились ему. Вы сошлись. Некоторое время эта связь развлекала вас, но