Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Надворный советник поморщился: довольно уже ныть, прикончить его не так-то просто. Терентий поднял бровь – неужто Феликс Васильевич способен пули заговаривать? Тот отвечал, что пули заговаривать ему ни к чему, он стреляться не собирается.

– Что же это вы – осрамиться решили? – не поверил помощник. – Вызова не примете? Какой же вы после этого барон? Вы после такого не барон будете, а небылица.

Надворный советник отвечал, что если и есть тут небылица, так это он сам, Терентий Хвостов. Прежде чем делать далекие выводы, следовало бы мозгами пораскинуть. А то некоторым, похоже, только затем голова дадена, чтобы есть в нее, и низачем больше.

– Вызов мне отправляет Александр Сергеевич, следственно выбор оружия за мной, – продолжал Аминин. – Или ты думаешь, что я способен взять и подставить лоб под пулю, выбрав пистолеты? Нет, разумеется. Я выберу сабли…

– В таком случае я спокоен, – кивнул помощник. – На саблях вы роту улан в колбасу изрубите.

Аминин только усмехнулся невесело: в отличие от Терентия он знал, что Пушкин был прекрасным фехтовальщиком, одним из лучших в Петербурге. Тем не менее в бою на саблях случайность сводилась к минимуму.

– А правда ли, что Пушкин писал про себя: «потомок негров безобразный»? – неожиданно спросил помощник.

Аминин кивнул – было такое. Терентий хмыкнул.

– Напраслину на себя возводит господин поэт. Он ведь вполне симпатичный человек. «Потомок негров симпатичный» – вот как надо про него писать.

Феликс Васильевич улыбнулся.

– В другой раз предложи ему свое улучшение, может он тебя и послушает…

Убедившись, что кони совершенно успокоились, надворный советник вместе с Терентием забрались на козлы осиротевшей кибитки.

– А ну как они снова понесут? – спросил помощник, с некоторой опаской берясь за вожжи.

– Не понесут. – И надворный советник показал железный репей, найденный под хвостом у коренника.

Терентий присвистнул. Вон оно что! Выходит, возница их не просто так с козел свалился, а сбежал, да еще и устроил так, чтобы лошади понесли. Проклятый карла ему сразу не понравился. Однако зачем ему это?

– Полагаю, кто-то хочет отправить нас к праотцам, – хладнокровно отвечал Феликс Васильевич. – Вот тебе и ответ, почему у извозчика были не сани, а кибитка на колесах. Ей легче перевернуться, да и последствия от этого будут страшнее, чем от саней.

– И кому мы нужны? – с трогательным простодушием вопросил Терентий. – Мы ведь добрые люди, никого не трогаем.

Аминин усмехнулся: а он не заметил, что добрые люди на тот свет обычно отправляются раньше прочих?

Помощник покачал головой, свистнул и дернул левую вожжу – кибитка их развернулась и, набирая ход, резво двинулась в Петербург.

Глава шестая. Диплом рогоносца

Чтобы не пропустить секунданта от Пушкина, остаток дня они провели в своем нумере. Ближе к ночи Терентий сходил в трактир и принес ужин.

– Не перепутал ли ты нас с Гаргантюа и Пантагрюэлем[12]? – усмехнулся надворный советник, озирая стол, заставленный закусками.

– Человек умственного труда должен хорошо есть, – с важностью отвечал помощник, закладывая за ворот салфетку.

Когда они утолили первый голод, Терентий осведомился, откуда взялся этот д’Антес-Геккерен, о котором говорят все – от императора до самого Аминина. Надворный советник с некоторым раздражением пожал плечами.

– Французский мальчишка, – сказал он хмуро. – Сначала, разумеется, не был он никаким Геккереном, был просто Жорж Шарль д’Антес. Начинал службу в Пруссии, там добился всего только звания унтера. Перебрался в Россию, поскольку отчизна наша – мать родная для любого иностранца, здесь им выслужиться гораздо легче. Говоря короче, д’Антес попал в случай[13], понравился императрице, был зачислен в Кавалергардский полк. Спустя два года сделался поручиком. Смазлив, любезен, умеет нравиться дамам, умеет интриговать…

– Мало ли в России поручиков, – перебил Терентий, – как он оказался в высшем свете?

Феликс Васильевич отвечал, что тут-то и начинается самое странное. Молодого офицера приметил голландский посланник Луи Теодор ван Геккерен и решил усыновить, сделав бароном Геккереном.

– К чему же усыновлять д’Антеса – или он был сирота? – удивился помощник.

– Сирота казанская – вот как это зовется у добрых людей, – припечатал надворный советник. – Все эти разговоры про сиротство – крокодиловы слезы и ничего более. Не знаю, кто из них больший крокодил – старший Геккерен или младший, но, кажется, оба стоят друг друга. Пытаясь объяснить этот странный союз, в свете пустили слух, что д’Антес – незаконнорожденный сын короля Нидерландов, а Геккерен таким образом покрывает грешки его величества.

– А что на самом деле?

– Бог его знает, что на самом деле, – пожал плечами Аминин, – разные слухи ходят. Так или иначе, благодаря посланнику молодой человек был принят в свете. Но дело не в этом. Дело в том, что пару лет назад Жоржу нашему д’Антесу вдруг приглянулась жена Пушкина, Наталья Николаевна Гончарова. И господин поручик стал ухлестывать за ней, причем публично, у всех на глазах. Это, разумеется, заметил Пушкин и пришел в ярость.

– А в зубы? – полюбопытствовал помощник.

– Ты о Пушкине?

– Конечно! Почему бы не дать д’Антесу в зубы?

Аминин пожал плечами: во-первых, это не принято в обществе.

– А волочиться за чужими женами принято?

– К сожалению – да. Слишком большое влияние на нас оказали французы. Легкий, ни к чему не обязывающий флирт даже считается чем-то пикантным.

– Но где кончается флирт и начинается измена?

Надворный советник невесело улыбнулся.

– Вопрос любопытный, и разные люди дают на него разные ответы. Есть такие, которые и измену за измену не считают. Вот, например, небезызвестный господин Борх. Его жена, урожденная Голынская, открыто наставляет ему рога, а тому хоть бы хны.

– Но ведь Пушкин не такой?

– Разумеется, нет. И коли уж речь о зубах, он вполне бы мог ударить д’Антеса в зубы. В молодости, случалось, он своих противников и сапогом по физиономии бивал. Но сейчас это невозможно.

– Почему? – удивился помощник.

– Хотя бы потому, что и жена его, и сам Пушкин, и д’Антес приняты при дворе. Представляешь себе драку между Пушкиным и д’Антесом в присутствии их императорских величеств?

– Очень даже представляю. – Терентий даже облизнулся при этой мысли.

Надворный советник только головой покачал: вот и видно, что Терентий не бывал в высшем свете. К слову, даже и формального повода для драки у Пушкина нет. Нравы в свете вольные. И даже когда жена на глазах у мужа целуется в губы с другим, ничего в этом такого не видят, подобный поцелуй почему-то называется материнским.

– Может, и хорошо, что я в свете не бывал, – задумчиво проговорил помощник. – Не по душе мне это ваше высшее