Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Плохо дело, – мрачно сказал Аминин, – похоже, Пушкин передумал со мной драться. Очевидно, у него возникли иные планы.

– И что это значит? – осведомился помощник.

Господин поглядел на него иронически.

– Это значит, что его убью не я, а кто-то другой.

Терентий на миг задумался, потом посмотрел на надворного советника.

– Но ведь мы ревнивы и не можем этого допустить.

Аминин кивнул. Да, они не могут, но вовсе не потому, что ревнивы.

– А почему? – спросил Терентий.

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Поговорка не убедила Терентия. Он считал, что тут причина перепутана со следствием: люди старятся не оттого, что много знают. Если бы так, то чиновники были бы вечно молодыми, поскольку не знают ни черта, кроме как воровать. Это во-первых.

– А во-вторых?

Во-вторых, отвечал помощник, несправедливо, что он не знает подлинной цели их миссии. Господин знает, а он вынужден тыкаться носом в пустоту, как слепой котенок.

– И в чем, по-твоему, может состоять наша миссия? – рассеянно спросил Аминин, поглядывая в окно.

Терентий приосанился. Их миссия как служителей закона должна состоять в торжестве справедливости…

– Справедливость никогда не торжествует, запомни это, – перебил его надворный советник. – Если что-то восторжествовало – это уже не справедливость. Справедливость не торжествует, она пребывает. Если кому-то удалось убить подлеца, никакая это не справедливость – на его место придет семь еще худших, как бесы в Евангелии.

– Так чем же мы заняты в таком случае?

Ответа на свой вопрос Терентий так и не услышал. Глядя в окно, господин поднял ладонь, призывая помощника ко вниманию.

– Судя по тому, что вижу я из нашего окна, госпожа Пушкина собирается нанести кому-то визит, – проговорил он негромко. – Скорее всего, она хочет увидеться с господином д’Антесом.

– Зачем ей это?

– Затем, что она обещала его величеству отказать д’Антесу так, чтобы тот больше к ней не приближался. Впрочем, сердце женщины податливо, и я от этого разговора не жду ничего хорошего.

– Что же делать?

– Следовать за ней, – коротко отвечал Аминин, быстро надевая перчатки, шубу и цилиндр.

И вышел из нумера, совершенно не заботясь, поспеет ли за ним Терентий. Помощник вздохнул, огляделся по сторонам, словно проверяя, нет ли в нумере кого посторонних, после чего немедленно растворился в воздухе.

Глава седьмая. Неравная схватка

Дом полковника-кавалергарда Михаила Ивановича Полетики был обставлен не только богато, но и с замечательным вкусом и изяществом. Здесь не много уделялось внимания новомодным золотым обоям и хрустальным люстрам, зато на стенах гостиной висели картины старых европейских мастеров, с которыми чередовались изящные статуэтки, в том числе и редкие японские нэцке, выполненные из слоновой кости и изображавшие по преимуществу зверей и рыб, а равно и японских и вообще буддийских богов, среди которых главным был улыбчивый пузатый Хотей. Человек, чуждый искусству, прошел бы равнодушно мимо сих восхитительных безделушек, но утонченные ценители, попадая в этот дом, всякий раз испытывали неподдельное восхищение.

Главная заслуга в обустройстве семейного гнездышка принадлежала не самому Михаилу Ивановичу, человеку простому, хотя и добрейшей души, но жене его, Идалии Григорьевне – женщине, во всех отношениях искушенной. Следует сказать, что статуэтки стояли даже в будуаре ее, но статуэтки эти были куда мрачнее, и уже не языческих богов изображали, а прямых чертей с рогами, когтями и хвостами. Тем, кому посчастливилось увидеть эти устрашающие фигуры, разъяснялось, что черти сии в самом деле некогда были злыми духами, однако давным уже давно индийский царевич Будда Шакьямуни обратил их на путь благочестия и сделал защитниками буддийской веры. Очень может быть, что именно так оно и было, – не будучи знакомым с индийскими царевичами, утверждать на сей счет что-то определенное трудно. И тем не менее в женской половине дома не было почему-то ни одной православной иконы – вероятно, их с успехом замещали бывшие черти.

В оценке внешности Идалии Григорьевны единства в обществе не наблюдалось. Одни считали ее интересной, другие, напротив, дурнушкой, третьи затруднялись определиться в ту или иную сторону. Но все почти признавали за ней особенное очарование, способное увлекать мужчин не менее, чем явная красота. Свойство такое, верно, не слишком-то радовало мужа ее, Михаила Ивановича Полетику, но не слишком и огорчало: большую часть времени проводил он в казармах Кавалергардского полка, находя некоторое утешение в военной службе.

Разумеется, в ожидании мужа Полетика, дама яркая и энергическая, не скучала без дела и вела разнообразную светскую жизнь. Она ездила на балы, наносила визиты и, в свою очередь, устраивала у себя утренние приемы, возродив таким образом угасшую моду времен Екатерины Великой.

На приемах этих обычно появлялось несколько светских кавалеров, своего рода чичисбеев[14], правда без непременных двусмысленных обязанностей последних. Полетика принимала их в постели, одетая в один только пеньюар, с томным видом положив поверх одеяла соблазнительную оголенную ручку, к которой кавалеры подходили приложиться и которую затем пожирали страстными взглядами. Гости сообщали ей последние новости, за что были награждаемы поощрительными улыбками, а временами, возможно, и чем-то большим. Впрочем, Полетика способна была и на некоторое постоянство: по слухам, в непременных любовниках у нее значился флигель-адъютант императорской свиты Петр Петрович Ланской, все еще ходивший в холостяках, хотя подбирался уже к сорока годам.

Сейчас в доме Полетики было почти пусто, если не считать самой хозяйки и жены Пушкина, Натальи Гончаровой. Обе дамы сидели в гостиной на небольшом уютном диване рука к руке. Жена Пушкина трепетала, Полетика смотрела на нее с сочувствием.

– Ну где же он? – наконец воскликнула Наталья Николаевна. – Почему не идет? Точно ли он обещал прийти, правильно ли понял время?

– Думаю, его задержали в полку, – отвечала Полетика спокойно. – Он явится, не беспокойся.

– А если нет? – Гончарова глядела на нее со страхом. – Если его не пустила Катрин? Ах, зачем только я сделала все тайно, надо было поделиться с ней. Все же мы сестры, она поняла бы меня…

– Если бы ты сказала Катрин, что хочешь отвадить от вашего дома ее мужа, ты нанесла бы ей смертельную обиду, – холодно проговорила Идалия Григорьевна. – Сама подумай, д’Антес пренебрегает ей ради тебя, а ты, в свою очередь, хочешь пренебречь д’Антесом. Это вдвойне обидно для бедной Екатерины Николаевны. Нет, мы все сделали правильно. Нынче же ты встретишься с ним и скажешь все, что хочешь.

– Боже мой, да если бы я знала, чего хочу!

Гончарова вскочила с дивана и заходила туда и сюда по комнате, заламывая свои прекрасные белые руки. Полетика глядела на нее с