Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

Полетика закусила губу, лицо ее стало жалобным и даже почти отчаянным.

– Вы правы, – губы ее дрожали, – я не хотела говорить. Не хотела, потому что тут скрыта стыдная тайна, в которой замешаны сразу несколько близких мне людей…

Она умолкла на миг, как будто ждала, что надворный советник станет ее уговаривать. Но тот молчал, не сводя с нее своих чарующих серых глаз. Идалия Григорьевна вздохнула и продолжила.

Все дело в том, что она близка семье поэта Пушкина, точнее сказать, жене поэта. Через графиню Загряжскую Полетика – родственница Наталье Гончаровой, что-то вроде троюродной сестры. Они с Гончаровой всегда были близки, как настоящие сестры. Но некоторое время назад вышла ужасная драма. Пушкин стал изменять жене, и, кажется, Гончарова это почувствовала. Разумеется, она об этом не говорила, но Идалии Григорьевне было необыкновенно жаль сестру. Она решила выяснить, с кем именно сошелся Александр Сергеевич. К счастью, сделать это было нетрудно: новой пассией Пушкина оказалась некая Анна Измалкова, его юношеская любовь.

– Не знаю, что он в ней нашел, – перебила Полетика сама себя, – но, впрочем, она довольно красива. Может быть, они случайно встретились где-то, проснулись давние воспоминания – и он увидел себя в ее объятиях.

Идалии Григорьевне нестерпимо было глядеть на то, как страдает Натали, и она решила познакомиться с Измалковой поближе, чтобы при случае расстроить ее связь с Пушкиным.

Ей легко удалось заманить в свои сети наивную провинциалку, которой по сути своей была Измалкова, и обворожить ее. Измалкова долго не признавалась в связи с Пушкиным, но однажды он явился в дом, когда Полетика сидела у нее в гостях. Александр Сергеевич смутился, стал говорить, что зашел к мужу Измалковой, Афанасию Ивановичу, чтобы составить партию в штос. Но, поскольку Измалкова в тот момент не было в доме, очень быстро откланялся. После этого Анна Тимофеевна все-таки призналась Полетике, что Пушкин приходил не к мужу, а именно к ней.

– Ах, как я была зла, – воскликнула Идалия Григорьевна, – и на несчастную Анну, и, конечно, на Пушкина! Но сильнее всего болело мое сердце за Натали: ведь она и вовсе тут ни при чем. Я так разозлилась, что у меня даже появился план развести Пушкина с женой.

– И для этого вы пригласили к себе господина Геккерена? – внезапно спросил Аминин.

Полетика сверкнула глазами, но тут же овладела собой и очаровательно улыбнулась.

– Я вижу, вы знаете гораздо больше, чем говорите. Нет, я не затем пригласила д’Антеса. Об этом меня попросила сама Натали. Она хотела поговорить с ним.

– О чем же?

Полетика лишь пожала плечами: откуда ей знать? Скорее всего, Натали поняла, что Пушкин – это ошибка, и решила, наконец, отдаться д’Антесу.

Несколько секунд Феликс Васильевич молча глядел на хозяйку дома, потом покачал головой.

– Простите, сударыня, я кое-что видел на своем веку, но ваше бесстыдство меня поражает…

Та улыбнулась еще более очаровательно. Ах, это вовсе не бесстыдство, просто она обогнала свое время. Пройдет сто или двести лет – и все женщины сделаются такими. Они перестанут быть игрушкой в руках мужчин, не будут больше покорно исполнять их прихоти. Женщины станут хозяйками жизни, они будут приходить и брать все, что им захочется, а мужчины будут пресмыкаться у их ног.

– Впрочем, нет, – лукаво улыбнулась она, – пресмыкаться у ног женщин – удел мужчин ничтожных, слабых. Но есть совсем другие, такие, как вы, – им женщины готовы отдать не только тело свое, но и душу…

Она поднялась с дивана, он тоже встал. Приблизившись к Аминину, Полетика положила руку ему на плечо. Ее пальчики скользнули ниже, остановились на его груди. Очаровательные глаза ее вспыхнули, губы чуть приоткрылись, она глядела на него, не отрываясь.

– Не только тело, но и душу? – Надворный советник слегка поднял брови. – Сударыня, я не коллекционирую человеческих душ, это занятие больше подходит дьяволу.

– А вы и есть дьявол. – Полетика лукаво улыбнулась. – Или вы думали, я вас не распознала за внешностью судейского?

Секунду она молчала, с восхищением глядя на него снизу вверх.

– Боже мой, какой же вы огромный! – проговорила она чуть слышно.

– Сударыня, вы, кажется, пытаетесь меня соблазнить… – начал было он, но закончить не успел.

Полетика приподнялась на цыпочках и жарко припала к его губам. Надворный советник поднял было руку, чтобы отстранить ее, но рука его так и застыла в воздухе. Это было, конечно, безумие. Женщина, целовавшая его, была подобна гремучей змее, но от нее исходило такое очарование, такой магнетизм, что сопротивляться он не мог. Может быть, ее действительно чему-то научили бессмертные ламы?

Их поцелуй, казалось, длился бесконечно, Аминин словно растворился в солнечном сиянии. Прошла одна вечность, другая, началась третья – и вдруг из глубин дома донесся отчаянный вопль.

– Нет! – кричал женский голос. – Нет, я вас умоляю!

Аминин вздрогнул, очнувшись, отступил на шаг, повернулся и огромными шагами бросился вон из комнаты – туда, откуда раздавался крик. Полетика устремилась за ним, восклицая с досадой:

– Постойте! Вы не понимаете… Судьба должна свершиться! Не надо мешать ей!

Но Аминин не слушал ее и несся вперед. Внезапно под сводами дома грохнул выстрел. Надворный советник и Идалия Григорьевна встали как вкопанные.

– О Господи! – Поклонница бурятских лам осенила себя крестным знамением. – Боже мой, что это?

Не отвечая, надворный советник ринулся дальше. За считаные мгновения он пробежал половину дома, ворвался в гостиную и замер на пороге.

Гончарова стояла в самом центре комнаты, ломая руки, нежное лицо ее было залито слезами, она повторяла срывающимся голосом:

– Не надо! Прошу вас, умоляю – не надо!

Надворный советник перевел взор – возле окна высилась фигура Жоржа д’Антеса, он держал в руке длинный пистолет, который, видно, успел уже перезарядить. Дуло пистолета глядело кавалергарду прямо в висок.

– Сударыня, – проговорил он по-французски, – если вы не любите меня, так, значит, мне и жить незачем. Прощайте, сударыня, попросите прощения за меня у моего отца, барона Геккерена…

Лицо его исказилось, стало ясно, что сейчас грянет выстрел. Наталья Николаевна пронзительно закричала. Заглушая этот крик, под сводами дома загремел звучный голос Аминина:

– Барон, остановитесь!

Д’Антес моргнул и перевел взгляд на Аминина. Взгляд этот был безумен и горяч, как жерло вулкана. Надворный советник, однако, не смутился.

– Барон, – продолжал он по-французски, – вы не можете убить себя. Во-первых, это будет негостеприимно по отношению к хозяйке, госпоже Полетике. Во-вторых, это будет жестоко по отношению к мадам Пушкиной…

Заговаривая зубы д’Антесу, он делал чуть заметные движения рукой, обращенные к Идалии Григорьевне. Та