Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Ты волнуешься, душа моя? Ты все еще любишь его?

Гончарова встала как вкопанная и посмотрела на подругу расширенными глазами.

– Нет, – пролепетала она, – не смей так говорить. Я люблю только одного мужчину – Пушкина!

– Ах, ма шери[15], твой Пушкин – дикарь, хоть и поэт, – вздохнула Идалия Григорьевна. – Un nègre sauvage[16], и более ничего.

– Как ты можешь?! Пушкин – мой муж, он отец моих детей!

– Нашла чем хвастаться! Если хочешь держать мужчину в руках, сделай так, чтобы он немного сомневался.

Гончарова обмерла.

– В чем сомневался?

– В том, что он отец твоих детей. – И хозяйка дома ослепительно улыбнулась.

Наталья Николаевна вспыхнула.

– Боже мой, что ты такое говоришь! И зачем только я тебе доверилась?!

– Не бойся, я не выдам тебя, – отвечала Полетика с усмешкой. – Что до меня, я бы предпочла, чтобы ты бросила Пушкина и вышла замуж за д’Антеса.

Растерянная Наталья Николаевна отвечала, что это совершенно невозможно. Она замужем за Пушкиным, д’Антес женат на Катрин…

– Ну и что? – пожала плечами Полетика. – Заявление в Святейший синод, небольшое разбирательство – и оба ваши брака расторгнуты. В конце концов, все это такая условность. Между прочим, дед Пушкина Осип Абрамович Аннибал исхитрился жениться на второй жене, представив фальшивое свидетельство о смерти первой. Правда, с Пушкиным такой номер не пройдет. Его трудно будет выдать за покойника – слишком он суетлив и всем мозолит глаза. Впрочем, это ничего, какой-нибудь способ все равно найдется.

– Но я не хочу замуж за д’Антеса! – воскликнула Гончарова.

Полетика тонко улыбнулась.

– Ты современная женщина и хочешь беззаконных развлечений? Прекрасно тебя понимаю…

Раздались тяжелые шаги, обе дамы насторожились. Спустя мгновение в гостиную вошел дворецкий. Выдержав короткую паузу, он торжественно возгласил:

– Его благородие барон Георг Карл де Геккерен!

Идалия Григорьевна лукаво посмотрела на подругу: так что же, дать ему от ворот поворот? Наталья Николаевна закусила губу, глядела умоляюще. Полетика улыбнулась и обратилась к дворецкому.

– Проси.

Дворецкий склонил голову и вышел вон. Спустя полминуты в гостиную зашел д’Антес. Это был высокий статный красавец в офицерском мундире, с лицом мужественным и одновременно чувственным. Он обвел гостиную выразительными голубыми глазами и остановил их на дамах.

– Bonjour, mesdames[17], – проговорил он. Потом подошел к дивану и склонился к руке хозяйки: – Bonjour, madame Poletika[18].

Повторил тот же несложный трюк и с Гончаровой.

– Bonjour, madame Pouchkine[19].

Он выпрямился и, не сводя глаз с Натальи Николаевны, сказал по-французски:

– Мне передали, что вы хотели меня видеть.

– Да, я хотела… – начала Наталья Николаевна, но тут решительность оставила ее, и вся краска бросилась ей в лицо.

Д’Антес стоял молча, не сводя с нее глаз.

Полетика, видя их замешательство, очаровательно улыбнулась и поднялась с дивана.

– Прошу простить меня, но я вынуждена вас оставить. Я обещала визит княгине Голицыной.

Гончарова затрепетала.

– Не уходи, – прошептала она чуть слышно, – не оставляй меня одну.

– Ма шери, не будь дурой, – негромко отвечала Полетика и, улыбнувшись напоследок кавалергарду, вышла из комнаты.

– Благодарю вас, мадам, – вслед ей по-французски сказал д’Антес.

Он снова взглянул на Гончарову, в глазах его стояла печаль. Наталья Николаевна не глядела на него и все никак не решалась начать разговор.

– Знаете, сударыня, о чем я жалею больше всего? – внезапно сказал д’Антес.

– О чем же? – спросила она чуть слышно.

– О том, что не могу говорить с вами по-русски.

Она взглянула на него с любопытством: в чем же разница?

– Разница огромная, – воскликнул он с небывалым одушевлением. – Мне кажется, если бы я говорил с вами на вашем родном языке, вы сразу ощутили бы всю силу моего чувства к вам. Это чувство огромно, как море, оно высоко, как небеса, оно объемлет все – но я не могу передать его вам, поскольку не знаю русского.

– Ах, Жорж, опять вы за свое, – сказала Гончарова с досадой, к которой странным образом примешивалось некоторое удовольствие.

Удовольствие это немедленно ощутил д’Антес и ловко опустился рядом с ней на диван, произнеся:

– Позвольте мне встать перед вами на колени. Только это положение приличествует мужчине рядом с такой красотой.

– Ваша любезность не обманет меня, – с напускной суровостью сказала Наталья Николаевна. – Я знаю, вы любите делать дамам комплименты.

Говоря так, она не глядела на офицера, и лишь теребила обручальное кольцо, словно это была соломинка, за которую она пыталась удержаться на краю пропасти, разверзшейся сейчас перед ней.

– Моя любезность – лишь отблеск того великого чувства, которое живет в моем сердце, – отвечал д’Антес, взяв Натали за руку и прижимая эту нежную и белую руку к своей груди.

Гончарова собрала все душевные силы и вырвала свою руку у д’Антеса. Ей даже хватило решимости подняться с дивана и отступить к окну. Молодой человек немедленно последовал за ней.

– Судьба жестоко посмеялась над нами, – жарко заговорил он, склоняясь с высоты своего роста к Гончаровой и обжигая ее своим дыханием, – судьба дала нам в супруги других людей. Но я знаю, что вы грезите о том же, о чем и я.

Она хотела что-то ответить, но не успела – за окном яростно залаяли собаки. Наталья Николаевна торопливо отвернулась и выглянула в окно.

– Что там происходит? – спросила она с внезапным любопытством, может быть притворным, лишь бы отвлечь д’Антеса от темы, соблазнительной для нее и одновременно пугающей.

– Просто лают псы, ничего особенного, – отвечал он, становясь за ее спиной так близко, что губами почти касался ее волос.

Но молодой кавалергард ошибся – собаки лаяли не просто так. За секунду до этого возле ограды возник надворный советник Аминин, как всегда, в белоснежной своей горностаевой шубе, но почему-то без воротника. Точнее, какой-то воротник на ней был, но не тот, что обычно, – в виде шкурки крупного горностая, – а что-то ординарное, приплюснутое.

Увидев надворного советника, два огромных черных пса, бегавших по двору, встали и зарычали, глядя на него. Аминин совершенно не смутился и даже взялся рукой за калитку, намереваясь ее открыть. Рычание усилилось, псы показали зубы.

Надворный советник укоризненно развел руками: помилуйте, господа, какой недружелюбный прием! Ему, видите ли, непременно надо попасть в дом к госпоже Полетике, а тут такая неприятность. И как назло, из дворни никто носа наружу не высунет, и некому окоротить свирепых зверюг.

– Что же мне с вами делать, друзья? – задумчиво проговорил Феликс Васильевич, разглядывая псов. – Не стрелять же, в самом деле, в вас из пистолета…

Словно поняв, что он говорит, псы зашлись в диком лае и подбежали совсем