Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

Рабы приостановились, замешкались, а после самый рослый, плечистый, изрядно поседевший человек с оттопыренными ушами и удлиненным жестким лицом указал на Шрайнера.

Его хозяин согласно кивнул.

Шрайнер вскинул ружье, однако выстрелить не успел. Первый удар седеющего здоровяка выбил оружие из его рук, а от второго – молниеносного хлесткого удара цепью – Шрайнер рухнул на каменный пол как подкошенный.

Хозяин в роскошных одеждах немедля прыгнул к нему и будто бы впился в шею упавшего долгим поцелуем.

– Патера, лохмать твою, делай-ка ноги, да поживей, – шепнул мне его раб.

Стоило ему умолкнуть, Чаку нажал на спуск. Казалось, голова роскошно одетого хозяина рабов взорвалась; щеки мои обожгло разлетевшимися во все стороны брызгами крови и мозга, точно каменной крошкой. В других углах огромного зала загремели новые выстрелы, ружейные пули завизжали, рикошетя от стен, пола и потолка. Рабы с воплями вскинули кверху руки, подхватили тело хозяина, со всех ног устремились наружу и с грохотом захлопнули за собой железные двери.

Фава, вскочив, завизжала, а я к тому времени понял, где нахожусь.

– Я сплю… сплю и вижу сон… и все они мне снятся, – в граничащем с благоговением изумлении пробормотал я.

По счастью, Чаку меня не расслышал.

Зал, где нас держали взаперти, освещался так скудно, что я едва мог разглядеть его стены, однако, насколько уж мог судить, изменилась одна лишь Фава. Мало этого, даже она изменилась разве что самую малость и по-прежнему выглядела розовощекой девчушкой в двух шагах от зрелости, с длинными светло-русыми волосами и обаятельной улыбкой.

Задумавшись об этом, и о только что происшедшем, и кое о чем еще, я вновь опустился на прохладные каменные плиты. Указательный палец правой руки сам собой принялся вычерчивать круги на щеке.

Пока я раздумывал, позабыв обо всем вокруг, наш караульный, Шрайнер, пришел в себя. Голову ему перевязали лоскутом, оторванным от подола его же рубашки, а после, поскольку ему, похоже, не нравилось мое общество, помогли встать на ноги и увели. Разумеется, я все это видел, однако происходящее нисколько меня не трогало – тем более что сон наверняка вскоре должен был кончиться, как и тот, предыдущий сон о Зеленом, прерванный приходом стряпухи. Тогда на меня вновь навалятся всевозможные трудности, над способами одоления каковых я раздумывал, лежа рядышком с Фавой под заваленным снегом терновым кустом, и без особой надежды боролся с ними даже сейчас, утирая рукавом риз взмокший от пота лоб и в то же время гадая, не замерзаю ли насмерть.

Дабы удержать наемников от смертоубийственной схватки друг с другом, их следовало привлечь на сторону Бланко всех до единого, попутно гася и сглаживая мелкие ссоры, которым стану свидетелем, – иных способов добиться желаемого я не видел.

Прекрасно. Допустим, их необходимо привлечь на сторону Бланко… однако об этом не может быть и речи, пока лживость посулов дюко не станет всем очевидна, а к тому времени войну мы, вероятнее всего, проиграем. Думая об этом, я честил себя на все корки за то, что сделал вид, будто согласен с планами Инклито насчет перехвата обещанного дюко каравана мулов, навьюченных серебром. Неосторожно кивнув в ответ, я словно бы согласился с тем, что у дюко Ригольо действительно имеется в распоряжении нужная сумма и он в самом деле готов ее выплатить! Конечно, кивок должен был означать, что мы с Инклито согласны между собою по всем вопросам, и все-таки обернулся серьезной ошибкой, о коей я не уставал сожалеть.

(Сейчас, когда я пишу обо всем этом, мне вдруг пришло в голову, что Инклито, как сие ни маловероятно, мог оказаться прав, а я ошибался. До десятого числа остается всего три дня. Неплохо бы послать отряд конных, чтоб перехватить серебро, буде оно существует, однако лошадей здесь, под рукой, у меня не имеется, да и Инклито наверняка распорядится на этот счет сам, если только не увяз по уши в жарких боях.)

Каким бы образом убедить дюко Ригольо отказаться от затеи с войной? Надеясь на это, я отослал в Сольдо Фаву, а также написал те самые письма к властям Ольмо и Новелла-Читты в надежде, что сольдовцы перехватят гонцов… и все ради того, чтоб Ригольо, усомнившись в надежности союзников, отменил наступление. Очевидно, ни та ни другая уловка не удалась, и мне, сидевшему на каменном полу изнурительно жаркого, душного зала, в котором я никак не мог оказаться вновь, не приходило на ум ни единого свежего плана, обещавшего завершиться успехом.

В довершение всех прочих бед, одного из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира, никого не спросясь, заменила Мора. Что, если сейчас она, схваченная, подвергнутая насилию, горько плачет в каком-нибудь подвале, в темнице куда скверней этой темницы из моего сновидения?

За всеми этими вопросами таился еще один, главный и куда более трудный: как отыскать вожделенный путь обратно, в Новый Вирон и к тебе, Крапива, не бросив на произвол судьбы моих здешних друзей? Вопросы эти терзают, мучают меня до сих пор, и наипаче других – сей, последний.

Подошедшая Фава уселась рядом со мной, и я, с улыбкой оглянувшись на нее, вдруг с удивлением обнаружил, что нам двоим предоставлена в полное распоряжение добрая половина зала.

– Я тут подумала: может, тебе одиноко, – заговорила Фава, улыбнувшись мне в ответ. – Может, поговорить с кем-нибудь хочется… пусть даже со мной.

Я покачал головой.

– Ты полагаешь меня врагом, однако врагом я тебе, Фава, не был ни минуты. Разумеется, другом твоим там – сама понимаешь где – стать не мог, но и врагом вовсе не был.

– Вот и Мора однажды то же самое говорила.

– И ничуть не ошиблась. Однако если уж нам предстоит стать друзьями, скажи-ка вот что: ты в самом деле настолько молода, как выглядишь?

Фава, выдержав паузу, отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. Годами ты значительно старше, весьма хитроумна…

Фава расхохоталась. Смех ее оказался звонким, заливистым, девичьим.

– Да-да, и не раз проявляла сие при мне. Вправду ли ты старалась освободить Инклито?

Фава кивнула.

– Он же со мной по-хорошему… и у себя в доме, со своей дочерью жить разрешил, и принял почти как родную, а я много в чем виновата и перед ним, и перед его матерью, и хочу по возможности загладить вину.

Я вновь улыбнулся, но, чтобы улыбка не вышла горькой, пришлось постараться.

– Немногие из нас отличаются этаким благородством.

– То есть мне