"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Замыкающая шла низко и с недолётом. Села.

Кто-то из наряда побежал считать, не дожидаясь команды, и его не остановили.

Считали на земле. Все были.

Задачу выполнили не всю: до дальней границы участка не дошли, потому что во мгле потеряли не только друг друга, но и дальний ориентир, а на догадке туда никто не полез.

— Половину сделали, — сказал Рябов, вылезая. — Вторую половину я не полез делать.

— Правильно, — сказал командир.

— А если бы полезли?

— Если бы полезли, докладывал бы вам не я, — сказал Рябов. — Или не сегодня.

Командир на это ничего не ответил.

Никто не радовался. Кто-то сел прямо на снег, кто-то закурил у машины, чего делать было нельзя, и ему сказали, и он отошёл на три шага и закурил там.

Разбирали в землянке, когда стемнело.

Народу набилось столько, что сидели на нарах и на полу, а тот, кто говорил, стоял у стола и держался за него рукой.

Разбор был короткий и весь про одно: в какую минуту потеряли контакт, кто и что сказал, как приняли и что делали дальше. Тот, кто принял группу, рассказывал не гладко, дважды сбился и один раз честно сказал, что не помнит, ответил ли ему второй.

— Не помнишь — так и запиши, — сказал Рябов.

— А если спросят?

— Скажешь: не помню. Врать станешь — тебя поймают на третьем вопросе.

— А почему на третьем?

— Потому что на первых двух ты ещё помнишь, что наврал.

Засмеялись — коротко, и сразу перестали, потому что смешно было только наполовину.

— Дальше. Ты когда сказал «принимаю»?

— Как понял, что его нет.

— А понял когда?

— Когда во второй раз не увидел на месте.

— Не в первый?

— В первый я подумал, что это я не туда смотрю.

— Вот это и запиши, — сказал Рябов. — Про первый раз. Это самое важное, что ты сегодня сказал.

Молодой, который тринадцатого первым назвал минуту потери ведущего, сидел у печки и за весь разбор не сказал ни слова. Его сегодня не назначали, и он не спросил почему. Я тоже не спросил.

— Второй из названных нужен был?

— Не понадобился.

— И хорошо.

— Хорошо, — сказал Рябов. — Называть всё равно буду обоих.

Потом достали лист.

Рябов положил его на стол и придвинул ко мне.

— Пишите.

— Что?

— То, что вы про это думаете. Вы же за этим приехали.

Я взял карандаш и написал под его строками — не сбоку, а именно под, как пишут под чужим текстом, а не рядом с ним.

Я написал, что двадцать восьмого января на этой площадке местное условие, записанное старшим лейтенантом Рябовым, оказалось точнее общего указания; что общее указание не содержит условий видимости этой площадки; и что здесь, до следующего перебазирования, следует пользоваться местным условием, а не общим.

Потом поставил число и расписался.

Рябов прочитал стоя.

Он читал долго, хотя текста было мало; взгляд несколько раз возвращался к моей подписи.

— Это вы кому пишете? — спросил он.

— В управление. Этот лист останется у вас; свои строки я перепишу в доклад.

— И они прочтут?

— Не знаю.

— А если не прочтут?

— Тогда доклад прочтёт тот, кому я отдам его в руки.

— А такой есть?

— Есть один.

— А подпись чья наверху?

— Ваша.

— А ваша?

— Внизу.

Он положил лист и сел напротив.

Коптилка стояла на ящике и горела ровно, потому что дверь держали закрытой; в землянке пахло мокрым сукном, махоркой и той сыростью, которая идёт от свежей земли и не выветривается ничем; на нарах сохло чьё-то бельё, и от него шёл пар, и этот пар был единственным, что в землянке двигалось.

В землянке было полно народу, и никто не вышел, и все делали вид, что заняты своим, и никто не был занят своим.

— Товарищ капитан, — сказал Рябов. — Я вам один вопрос задам. Не по службе.

— Задавайте.

— Вы у Сазонова вывод срезали за то, что у него не было знаменателя. Вы мне десять дней объясняли, что в бумаге должны стоять условия. — Он говорил ровно, без нажима, глядя не на меня, а на лист. — А сами тогда условия оттуда убрали. Почему с нас — так, а с себя — иначе?

Я мог не отвечать.

Ответ уже лежал на столе, под его строками, с моим числом и моей подписью, и любой в этой землянке мог его прочитать. Мне оставалось только промолчать, и меня бы поняли правильно.

— Потому что мне тогда было важнее, чтобы прошло, чем чтобы было верно, — сказал я. — Я знал, что с оговоркой вычеркнут весь пункт, и убрал её сам. А новый предел пришлось почти через два года ставить вам — уже здесь и за свой счёт.

Он поднял глаза.

— Это всё?

— Это всё.

— Зря вы вслух,