Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

Теперь их уже звали когтями. Не подходили больше ледышки и задницы, подходили когти: острые, хищные, рвущие на части. Схватят все, до чего дотянутся, а дотянутся до всего, кроме Лабелина, окопанного рвами, ощетиненного кольями и копьями. Не пройдут когти рвы! Ни за что… Ну а если пройдут? Возьмут разгон на бешеных своих конях, прыгнут — и перелетят, как ветер. Что тогда выйдет, а? Каково было пехотинцам при Уиндли? Каково оно, когда в тебя на всем скаку врезается железный боевой жеребец? Много ли проку от копьишка в руках? Конь в броне да со всадником — тридцать пять пудов веса! Все равно что большой церковный колокол упал на тебя со звонницы!

От мыслей о троекратном своем превосходстве все больше скатывались солдаты ко мрачному вопросу: перепрыгнут когти ров — или не перепрыгнут?

— Землица нам да гробочки-досточки, — говорил Весельчак. — Головами, братья, подумайте. Северяне — они же в горах живут. У них кони — что козлы, по утесам скачут, ущелья перемахивают. Что им наши канавки?..

Солдаты смотрели и угрюмились, отвечать не хотелось. Рвы казались хилыми и зыбкими: дождь подмывал их, обрушивал края. Выходили не то вмятины, не то лужи среди поля… И это — защита против кайров?! Помилуй нас, Величавая Софья!

— Хорошо, что у нас тоже рыцари! — обнадеживал Трейс. — Почти столько же, как у когтей. Если и перескочат ров, наши им тут же пропишут снадобье.

Это верно — у герцога Лабелина имелось четыре тысячи конных рыцарей против пяти тысяч верховых кайров Ориджина. Однако барон как-его-там, командовавший рыцарями, остерегался подставиться под прямой удар когтей. Держал свою кавалерию в засаде на фланге. Северяне-де, преодолевая рвы, нарушат строй, потеряют скорость, смешаются в кучу — тут-то им в бок и ударить!

Весельчак комментировал сию хитрость такими словами:

— Гробочек для рыцарей выструган, а ляжем в него мы. Конники вместо себя нас подставили. А что, оно и разумно: кому охота первому землицей-то накрыться? Но вы, братья, не тужите: рыцарьки нас не надолго переживут. Лопатка-то везде найдет и закопает. Хоть ты пеший, хоть конный, хоть простой, хоть благородный — а от лопатки не убежишь.

Неунывающий Лосось все бодрился:

— Хорошо, что дождь! Когтевая конница в грязи увязнет и разбег потеряет. Ничего они не перескочат, а если и перескочат, то нас ну никак не побьют.

Тогда в дело вмешивался десятник Трейс:

— Послушай-ка, Лосось. Знаешь, сколько раз ты увидишь когтя? Я тебе скажу: три. Увидишь когтя на горизонте — раз. Моргнешь — и он уже ров перескакивает. Это два. Моргнешь снова — и он тебе голову рубит. Это три. У Ориджина конь — не конь, а вороная стрела; у кайров — тоже не хуже. Так что если тебе, дураку, где-нибудь снова что-то хорошее почудится, то держи язык за зубами!

Десятник Трейс видел когтей уже дважды: при Мудрой Реке и при Уиндли. Там и там попал в плен, и оба раза по какой-то причуде богов был отпущен на свободу. После Мудрой нагнал отступающее путевское войско, попросился назад на службу — отомстить когтям. При Уиндли на его глазах две тысячи соратников полегли минут этак за восемь. Он даже толком понять не успел, что к чему, как уже бежал, сломя голову… а потом стоял на коленях вместе со всеми и шептал в усы: «Святая Софья, прости и сохрани… Сжалься, Величавая, детишки у меня…» Или Праматерь, или Ориджин — кто-то да сжалился, отпустил Трейса на все четыре стороны. Он кратчайшею дорогой побрел в родную деревню, ни в какое войско уже не хотел, намстился вдоволь. Но попался на глаза разъезду герцога Лабелина — и вот стоит в строю, заслоняет грудью тракт вместе с тысячами других счастливчиков. Трейс точно знал, что погибнет: исчерпал он свою удачу. Даже если снова — чудом — живым очутится в плену, то теперь Ориджин уж точно узнает его в лицо и скажет: «Прочих отпустите, а этот примелькался, надоел… Сдерите с него шкуру!»

— Прав, десятник, — с уважением говорил Трейсу Весельчак, — всех ждут лопаты, а тебя — так вернее некуда.

Тело Джоакина Ив Ханны, подобно другим солдатам, стояло в строю, рыло канавы, затачивало и вколачивало колья, промокало под дождем, стучало зубами, проклинало погоду. Душа — спала.

Как виноградная улитка сжимается, куксится, втягивает глазки-рожки и свертывается в убежище раковины, так чувства Джоакина укрылись под толстым панцирем безразличия. Альмера исчерпала его душевные силы. Ощущения и мысли затупились, угасли — так предельно уставший человек не чувствует голода. Равнодушие овладело им. Грязь и холод — неважно. Стоять в строю, копать рвы — пускай. Осень, зима — есть ли разница? Идут когти — не все ли равно?.. Будет сраженье — пускай, нет — тоже ладно. Все лишилось значенья и веса, все виделось словно издали, да еще сквозь туман.

Джоакин слышал говорки сослуживцев. Сперва — бодрые, с гордостью да азартом. Нас много — их мало. Мы в обороне — они расшибутся. Мерзлые задницы!.. Как пнем!.. Как зададим!.. Он не отвечал и не чувствовал. Ни гордости, ни азарта: ну, разобьем — и что из этого?.. В иное время сам бы подивился равнодушию. Мы разобьем герцога Ориджина! Тут бы гоголем ходить, грудь выпячивать!.. Ан нет. Он стоял в ряду с пятьюдесятью тысячами мужиков… Радость грядущей победы, деленная на полста тысяч, не трогала его сердца.

Потом пришло тревожное унынье. Когти, летающие кони, бесполезные рвы, непобедимый дьявол-герцог. Другие тряслись, говорили: гробки, говорили: лопаты… Джоакина не задевало и это. Пораженье — да пусть. Гробки — ну и черт с ними. Когда-то все равно помирать. Здесь ли, там ли — одинаково… Сколько помнил себя, Джоакин мечтал о славной и доблестной гибели — такой, что менестрели воспоют на сто голосов, а девицы оплачут ручьями. Но в нынешней его жизни осталось слишком мало славного. Скажи «ничего» — и то перехвалишь. Славная смерть не предвиделась даже в мечтах. На выбор одно из двух: издохнуть под копытами кайровских коней, либо снова бежать неведомо куда. Между тем и другим, по большому-то счету, нет разницы.

И Джоакин ходил, стоял, копал, ел, спал… не ощущая ничего, кроме худой, неясной тоски. Впереди огромная битва, победа или смерть, или бегство… Ему было безразлично, и еще — тоскливо от своего безразличия. Боги, кем же я стал, что все это меня не трогает?..

Одним утром он проснулся от