Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ещё выше сидели существа, которых Фырк не мог опознать. Что-то с щупальцами. Что-то с множеством глаз. Что-то совсем без формы, просто сгусток мерцающей энергии, занимавший ложу целиком.

Фырк стоял в центре арены, она была вырезана из цельного куска лунного камня, отполированного до зеркального блеска. В этом зеркале отражались ярусы, духи, и маленький бурундук посередине, с задранным хвостом и торчащими усами.

Голова крутилась сама. Он считал ярусы, считал духов и не мог остановиться, потому что подсчёт занимал голову и не давал страху забраться внутрь.

«Бюрократия, — сказал он себе. — Это же чистая бюрократия. Тот же консилиум, только вместо главврача и заведующих, древние духи, а вместо обвинения в несанкционированной операции, обвинение в несанкционированной привязке. Структура та же. Значит, и правила те же: отвечать по существу и смотреть в глаза. Всё, чему двуногий научил его за годы работы в муромской больнице».

Взгляд его скользнул по нижнему ярусу, по самому близкому к арене ряду, и Фырк замер.

Ложи нижнего яруса были шире остальных, с резными подлокотниками и спинками из полированного обсидиана. На них сидели духи, и Фырк узнал их.

Первым он увидел Ррыка.

Лев занимал три ложи. Огромный, с гривой, в которой тлели искры, он лежал, положив переднюю лапу на каменный бортик, и смотрел на Фырка немигающим взглядом. Хранитель Москвы, протектор Ильи, старый знакомый. Ррык чуть наклонил голову, и от этого наклона у Фырка кольнуло в груди, потому что последний раз он видел льва в тот день, когда Совет Старейшин явился на свадебный банкет и забрал Фырка с плеча двуногого.

Справа от Ррыка, на каменном выступе, сидел Ворон. Он повернул голову, и единственный глаз, с вертикальным зрачком, посмотрел на Фырка.

Слева от Ррыка, свернувшись клубком на бархатной подушке, лежала кошка.

Шипа.

Среди тысячелетних змей, медведей и пламенных тигров Шипа смотрелась домашней кошкой, случайно забредшей в тронный зал, и Фырк поймал себя на мысли, что именно это сходство, эта негромкая обыденность среди колоссальной мощи, успокоила его лучше, чем все мысленные лекции о бюрократии.

Шипа приоткрыла один глаз, и кончик её хвоста дёрнулся. «Вижу тебя» или «держись», Фырк выбрал второе.

Он посмотрел на Ррыка. Посмотрел на Ворона. Посмотрел на Шипу.

Вздохнул.

«Ну, если эти трое здесь, — подумал он, — может, и не распылят».

Фырк прищурился и различил в полумраке очертания трона, вырезанного из цельного куска лунного базальта, и существо, сидевшее на нём, начало подниматься.

Суд начинался.

* * *

Юсуф сел на край стула, на самый краешек, и левой рукой снял феску с головы. Положил её на колено, снова надел и снял. Пальцы мяли красный фетр, и по привычности этого движения я понял, что феска служила ему тем предметом, в котором руки прячут нервное напряжение, когда лицо обязано оставаться спокойным.

— Три недели назад, — начал Юсуф, и акцент его стал гуще, гласные поплыли, удлиняясь на ударных слогах. — Сначала ничего серьёзного. Люди жаловались на головную боль, мигрень и тошнота. Лавочники закрывались раньше. Рыбаки перестали выходить в море до рассвета, спали дольше обычного. Полиция говорила, что это жара, плохая вода из акведука, старые трубы. Обычное дело для лета в Эфесе.

Он замолчал и посмотрел на свои руки, на феску, зажатую между пальцами. Ника рядом со мной отняла стакан от лба и слушала.

— Через неделю стало хуже. Люди забывали дорогу домой. Мой сосед, торговец шёлком, стоял на углу своей улицы и не мог вспомнить, в каком доме живёт. Двадцать лет он торговал на этом углу, он ходил по одному маршруту, и вдруг остановился и стоял, пока жена не вышла и не забрала его.

— Все возрасты? — спросил я.

— Все. Старики, молодые, дети. Дети позже, дней через десять примерно. Они держались дольше. Мой сосед говорил, что его младшая дочь, ей восемь лет, просыпалась по ночам и плакала, потому что не могла вспомнить имя своей куклы. Кукла стояла на полке, девочка смотрела на неё и плакала.

Юсуф надел феску обратно, поправил, и руки его опустились на колени. На тыльной стороне правой ладони я заметил мелкую сыпь. Стрессовая крапивница. Хронический стресс выдаёт себя через кожу раньше, чем через слова.

— Врачи приезжали? — спросил я.

— Из Измира приезжала бригада санитарной инспекции. Проверили воду, взяли пробы, ничего не нашли. Списали на массовую истерию. А потом тут же уехали.

— А вы?

Связной посмотрел на меня. Тёмные глаза перестали бегать и зафиксировались, и я увидел в них злость. Тихую злость человека, наблюдавшего, как его город умирает, и не имевшего инструментов, чтобы этому помешать.

— Я стал следить, — сказал он. — Я заметил закономерность. Люди с южной части города были хуже. Ближе к руинам. Те, кто жил на побережье, у порта, держались дольше. Но и они слабели.

— Эпицентр, — сказал я.

Феска качнулась от короткого кивка.

— Руины. Старый нижний ярус, подвалы под библиотекой Цельса. Раньше туда лазили мальчишки, искали монеты и черепки. Три недели назад мальчишки перестали лазить. А кто заходил в ту часть руин…

Он замолчал.

— Они выходили пустыми, — договорил Юсуф. Голос у него сел до хриплого полушёпота. — Будто кто-то стёр их и оставил только оболочку. Они не помнили, кто они. Не помнили своих имён, своих жён, детей. Молодой парень, охранник музея, зашёл в подвалы проверить, не обрушилась ли стена после дождя. Через полчаса его нашли у входа. Он сидел на камне и смотрел перед собой. Глаза открыты, пульс есть. Но он больше не узнавал никого. Даже себя. Его мать стояла перед ним и плакала, а он смотрел сквозь неё, и мышцы на лице подёргивались, вот здесь и здесь.

Юсуф показал на свои скулы и уголки губ, и я узнал жест. Он описывал фасцикуляции, те самые лицевые подёргивания, которые я видел у людей в городе из окна микроавтобуса. Экстрапирамидный синдром. Поражение базальных ганглиев, подкорковых структур, дофаминовых путей.

Только у этих людей не было таблеток в анамнезе. Никто не давал им галоперидол.

Им давали что-то другое. Что-то, воздействовавшее не через кровь.

— Юсуф, — сказал я, — наши люди, агенты магистра Серебряного, заходили в подвалы?

Юсуф покачал головой.

— Было двое. Капитан Балков запретил, но они не послушали. Первый вернулся через сутки. Он мог говорить, но путал слова, называл предметы чужими именами. Второй