Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Только сила воли заставляла меня двигаться вперед, шаг за шагом, метр за метром. Только мысль о том, что остановка означает смерть, гнала меня вперед, не давала упасть и больше не подняться.

Впереди послышался плеск воды — тихий, почти неслышный в ночной тишине. Я вышел к ручью — узкому, извилистому, с прозрачной водой, которая поблескивала в лунном свете серебром, пробивавшимся сквозь прорехи в облаках.

Я упал у самой кромки воды — ноги подкосились, и я рухнул вперед, едва успев выставить руки. Боль от удара коленями о камни показалась мне пустяком по сравнению с тем, что я уже испытывал. Острые края камней впились в кожу, но я даже не поморщился. Я жадно припал губами к воде.

Она была ледяной, обжигающе холодной, от нее ломило зубы и резало горло. Но организму была нужна жидкость, чтобы компенсировать кровопотерю, чтобы продолжать функционировать, чтобы дать мне шанс дожить до рассвета.

Я пил долго и жадно, не обращая внимания на боль, пока желудок не заполнился до предела и не начало подташнивать. Тело металось между двумя потребностями — пить, чтобы выжить, и остановиться, чтобы не выблевать все обратно.

Сил встать не было. Ноги превратились в ватные колоды, руки дрожали мелкой дрожью. Я с трудом дополз до толстого поваленного ствола и сел, прислонившись спиной к грубой, покрытой влажным мхом коре. Каждое движение отдавалось болью, но я заставил себя действовать, зная, что промедление смерти подобно.

Разорвал рубаху, помогая себе зубами — ткань была прочной, пропитанной кровью и потом, и поддавалась с трудом. Порвал ее на полосы и перетянул три самые глубокие раны: на ноге, где кровь текла особенно обильно; на предплечье, где мышцы были разорваны почти до кости; и на груди. Импровизированные бинты быстро пропитались кровью, но хоть как-то замедлили кровотечение.

Шесть рун на запястье тускло мерцали в темноте, пульсируя в такт сердцебиению, выкачивая последние силы из истощенного тела и направляя их на заживление ран. Это было похоже на попытку вычерпать океан чайной ложкой — руны работали, но урон был слишком серьезным, слишком обширным.

Вставать не хотелось. Наступила апатия после боя — тяжелая, давящая и всепоглощающая. Боя, который я провел не лучшим образом. Тульский остался жив. Живой, хоть и раненый, хоть и истекающий кровью, но все еще дышащий, все еще представляющий угрозу. Боевая ничья в чистом виде, если не считать того факта, что я потерял все.

Больше всего я корил себя за то, что не убедил друзей покинуть Крепость. Я бы смог, если постарался. Наверное, смог. Если бы нашел правильные слова, правильные аргументы, если бы был настойчивее, убедительнее, если бы не надеялся, что у нас еще есть время…

Я думал, что время еще есть, надеялся, что Тульский не нападет на нас до срока, им же озвученного. У него все же были понятия о чести — только что он не потребовал Долга Крови, хотя мог бы. Видимо, был уверен, что победа будет за ним. И почти оказался прав.

Образы Свята и Юрия стояли перед глазами с болезненной отчетливостью. Пустота в том месте, где раньше пульсировали две яркие искры их присутствия, была оглушающей. Это было похоже на внезапную глухоту или слепоту — когда часть тебя, к которой ты привык, внезапно исчезает, и остается только ноющая дыра, которую ничем не заполнить. Я снова был один. Совершенно, абсолютно один, как в дни до ритуала, который связал нас троих воедино.

В Крепости осталась Лада. Она была в опасности, и эта мысль терзала меня не меньше собственных ран. Но я был уверен, что после смерти Бояны Тульский ее не убьет. К девушкам Ярослав относился с трепетом, особенно после того, как потерял свою невесту — я видел, как менялось его лицо, когда речь заходила о Бояне. Это была его единственная человеческая черта, которая еще осталась после всего, что с ним произошло. Да и убивать единственную целительницу в Крепости не было смысла — полезнее было держать ее рядом. Ее — в качестве заложницы, а меня — на коротком поводке.

А еще меня одолевала досада. Лада отказалась уходить со мной. Отказалась трижды. И я впервые задумался всерьез о наших отношениях. До нее я никогда не встречался с девушками подолгу, и потому, видимо, принял страсть за любовь. Яркую, обжигающую страсть двух отчаявшихся людей, цепляющихся друг за друга как за последнюю соломинку в бушующем море крови.

Холод начал пробираться в кости, несмотря на относительно теплую октябрьскую ночь. Температура не опускалась ниже десяти градусов, но для организма, потерявшего столько крови, это было достаточно холодно — не спасали даже мои шесть рун.

Я начал дрожать — сначала легкая дрожь, потом все сильнее, пока зубы не застучали друг о друга. Это был нехороший признак — тело теряло слишком много тепла вместе с кровью, и скоро начнется озноб, потом судороги, потом потеря сознания и смерть. Нужно было двигаться, пока я не замерз окончательно, пока не потерял сознание здесь, на берегу этого проклятого ручья, чтобы стать легкой добычей для ночных хищников. Движение — это жизнь. Остановка — смерть. Все просто.

Я прекратил бесплодные размышления и заставил себя встать на ноги. Мир закачался, темные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в причудливые узоры, но я устоял, вцепившись в ствол дерева окоченевшими пальцами. Кора была влажной и скользкой под ладонями, но я держался, не давая себе упасть. Постоял так несколько секунд, пока головокружение не отпустило настолько, что я смог сделать первый шаг. Потом второй. Затем третий.

Нужно было идти, пока я не истек кровью окончательно. Идти на северо-запад, к Крепостям апостольников, к тем, кто предлагал союз месяц назад. К тем, кто, может быть, даст мне убежище и помощь. Или убьет на месте как дезертира и предателя, как врага, который способен предать еще раз. Но другого выбора у меня не было.

Я шел по лесу, продираясь через чащу, цепляясь за ветки и стволы деревьев, спотыкаясь о корни, которые казались нарочно расставленными ловушками. Лес был темным и недружелюбным — деревья смыкались над головой плотным пологом, почти не пропуская лунный свет. Под ногами хрустела листва, цеплялись за одежду колючие кусты, рвали ткань и царапали кожу, в лицо били ветки, оставляя новые царапины поверх старых ран.

Где-то впереди была территория апостольников. Еще несколько километров через