"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

На площадке пахло пылью и травой, и трава уже была высокая по краям, у самой опушки.

Машины стояли в ряд. Их действительно было столько, сколько стояло в первой колонке.

Мы пошли вдоль ряда.

— Этот чей?

— Мой.

— Летал сегодня?

— С утра.

— Ещё пойдёшь?

— Скажут — пойду.

— А если не скажут?

— Тогда не пойду.

Так мы дошли до середины, и на середине выяснилось, что двух человек из списка тут нет.

Одного нашли через десять минут: он был у бочек, помогал, и в листе стоял отсутствующим, потому что вчера уезжал и вернулся ночью, а лист заполняли с вечера.

Второго не нашли вовсе. Он числился своим и своим считался, а на самом деле второй день сидел у соседей и ждал попутной; на площадке об этом говорили как об известном, а в бумаге этого не было.

Так мы обошли весь ряд.

— Видите, — сказал я.

— Вижу, — сказал Сазонов. — Это ничего не меняет.

— Меняет. Бумага сегодня ошиблась дважды, и оба раза в разные стороны. Значит, ею одной вы ничего не докажете.

— Всё равно не сходится.

— Всё равно не сходится, — согласился я.

Крайняя машина стояла отдельно, ближе к опушке, и была готова полностью: заправлена, снаряжена, чехол снят, и техник ходил вокруг неё, находя себе дело.

— Эта? — спросил Сазонов.

— Эта, — сказал техник. — С утра.

— И что?

— И ничего.

— Почему стоит?

— Потому что одна.

Он сказал это без всякой обиды, как говорят о погоде.

— С какого числа готова?

— Со второго.

— И всё это время стоит?

— Стоит.

— И вы её каждый день?

— Каждый день. Проверяю, прогреваю, закрываю. Это моя работа, я на неё не жалуюсь.

— Лётчик есть?

— Лётчик есть. Вон сидит.

Лётчик сидел на ящике в тени и разбирал что-то мелкое, разложив на коленях тряпку.

— Слетать можете? — спросил Сазонов.

— Могу.

— А почему не летите?

— Не с кем.

— Как это?

— Так это. Одному нельзя, а второго на сегодня нет. Кто есть — те уже отходили или им сегодня нельзя.

— А завтра?

— А завтра посмотрим.

— Давно так сидите?

— Третий день.

— И что делаете?

— Вот это. — Он показал на тряпку с мелочью на коленях. — Разбираю, собираю. Потом опять разбираю.

— Проситься не пробовали?

— Пробовал. Сказали: жди пары.

— И ждёте.

— И жду. Мне тут не хуже, чем в воздухе. Только скучнее.

Он сказал это так, что мне показалось: убеждает он не нас.

Сазонов постоял над ним, потом посмотрел на машину, потом на меня.

— Вот, — сказал он. — Вот же оно.

— Вот, — сказал я.

Он вынул листы и начал что-то отмечать прямо стоя, и рука у него шла быстро.

— Я напишу, что готовность завышена, — сказал он.

— Напишите.

— И на сколько.

— А вот этого не пишите.

Он остановился.

— Почему?

— Потому что вы этого не знаете.

— Как не знаю? Я вот только что…

— Вы знаете, что сегодня одна машина не пойдёт, потому что ей нет пары. Это вы видели своими глазами и это можно написать. Всё остальное у вас — из листов, а листы за сегодня ошиблись дважды, и оба раза при вас.

— Значит, ничего не писать?

— Писать то, что установили. И писать, чего не установили.

Сазонов опустил руку.

— Вы понимаете, что это опять маленький результат?

— Понимаю.

— Опять.

— Опять, — сказал я.

Третьего мы снова сводили листы с тем, что увидели на площадке. Подписывающий приехал только вечером четвёртого; тогда и собрали общий разбор.

Вечер был длинный и светлый — первый по-настоящему длинный вечер той весны, когда в комнате ещё можно читать без лампы, а во дворе уже пахнет пылью, остывшей за день травой и бензином от машины, которую кто-то заводит у самого крыльца третий раз подряд и никак не заведёт.

Комната была та же, и на доске всё так же стояли не стёртые слова, и кто-то за эти дни дописал под ними что-то своё, а потом стёр рукавом, но не до конца.

Старший доложил первым.

Он не стал ни оправдываться, ни объяснять, что все так считают. Он сказал, что считал по машинам, что это его решение, что вывод внизу он написал сам и что вывод оказался не подтверждён.

— Признаю, — сказал он. — Считал не то. Готовность — это не только железо.

— Как надо было?

— Надо было считать по тому, кто сегодня может сесть и пойти. А я такого счёта не веду, потому что мне его негде вести: