"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— У меня к вам разговор не про строчки, — сказал он. — У меня про площадку. Гришин велел проверить вашу бумагу у себя. Проверять её буду не я, но половина того, что там написано, упирается в моё.

— Во что именно?

— В то, кто и когда может выйти. У вас там сказано «при потере зрительного контакта». А у меня половина потерь контакта не от глаз и не от мути.

— А от чего?

— От того, что человек в этот момент занят машиной. Ищет причину, слушает, смотрит на приборы. Он не потому не видит ведущего, что того не видно. Он потому не видит, что смотрит внутрь.

Я перестал писать.

— Это где-нибудь записано?

— У меня записано, — сказал Лунин. — Не так, конечно. Своими словами и не там, где надо.

— Покажете?

— Покажу. Завтра с утра.

Он помолчал и спросил не тем голосом, каким говорил до этого:

— А вы сами-то летаете?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— С какого?

— С июля сорок третьего.

Лунин посчитал в уме и не сказал вслух, сколько вышло.

— Плохо, — сказал он.

— Плохо.

— Я не в том смысле, что вам плохо. Мне на вас, извините, времени жалеть некогда. Я в том смысле, что вы про машины пишете, а руками их год не трогали.

— Знаю.

— Ну знаете и знаете. Я не в упрёк. Я к тому, что завтра я вам всё покажу, а вы половину не почувствуете. И запишете то, что увидите, а не то, что есть.

Он посмотрел на мой карандаш.

Карандаш был чужой, гуськовский, я его так и не вернул. Он был короткий, обгрызенный с одного конца и мягкий, и я привык писать им, потому что он не рвал сырую бумагу.

Лунин на него посмотрел и ничего не сказал, а я не стал объяснять.

— Вы завтра тут будете? — спросил он, вставая.

— Буду.

— Тогда я вам с утра покажу вторую тетрадь. Первая пустая, я её на растопку извёл.

— Толстая она у вас?

— Тонкая. Я пишу редко.

— Почему редко?

— Потому что записывать надо то, что повторилось, — сказал Лунин. — Один раз — это случай. Два — это уже что-то. Три — это уже надо кому-то говорить, а говорить я не люблю.

Он ушёл.

Я записал у себя, что мне обещали показать вторую тетрадь, и час, на который обещали.

Глава 14

«Право остановить»

Двадцатого мы стояли уже под Зборовом, на площадке, которую заняли за два дня до нас и на которой ещё пахло чужим.

Бережной приехал по своей линии — смотреть, как разворачивается тыл на новом месте, — и привёз с собой Мельника, потому что Мельника, по его словам, проще было привезти, чем объяснять, почему тот остался.

Так у меня в одном месте оказались люди из трёх разных списков, и никто из них мне не подчинялся.

Пахло чужим по-настоящему: в землянках стояли не наши нары, у входа лежала не наша доска, и на стене одной из них было выцарапано что-то на чужом языке — коротко, в два слова, и никто не знал, что это.

— Может, фамилия, — сказал Мельник, который в первый же вечер это нашёл.

— Может, — сказал Бережной. — Не трогай.

Двадцать первого готовили наряд на завтра.

Готовили обычно: считали машины, считали людей, ругались из-за бензина, который пришёл, но пришёл не весь.

— Мне на завтра нужно полностью, — говорил Ерохин.

— Полностью не будет.

— Тогда скажите сколько.

— Скажу вечером.

— Вечером я уже составлю.

— Тогда составляйте на то, что есть, и переделаете вечером, — сказал начальник штаба. — Я вам не бочку жалею. У меня её нет.

Так у них шло каждый день и, судя по голосам, шло давно и без злобы.

Одна машина в этом наряде стояла с краю, и около неё с утра ходил Лунин.

Я подошёл к нему во второй половине дня.

— Что тут?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Лунин выпрямился.

— Совсем ничего — это когда я прошёл мимо. А я тут с утра.

— И?

— И я не знаю.

Он сказал это спокойно, и это было хуже любого объяснения.

— Не знаете чего?

— Не знаю, что мне не нравится, — сказал Лунин. — Я её вчера гонял и позавчера гонял. Вчера было одно, сегодня другое. Что именно другое, я вам сказать не могу. Я вам могу сказать только, что вчера этого не было.

— Это мало.

— Это мало для бумаги, — сказал он. — Для меня это много.

Машину гоняли на месте. Лунин стоял сбоку, положив ладонь на обшивку, и простоял так весь прогон, а когда заглушили, ещё с полминуты не убирал руки, пока обшивка не перестала дрожать.

Потом убрал.

—