"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Прогнали ещё раз. Он опять стоял и опять ничего не сказал.

Он присел и посмотрел вдоль машины, снизу, как смотрят на выведенную стену.

— Я её сегодня не подпишу.

— А завтра?

— Завтра погоняю ещё. Может, найду. Может, покажется, что вчера мне померещилось.

— А если не найдёте?

— Тогда не подпишу и завтра.

— А если прикажут?

— Приказать подписать нельзя, — сказал Лунин. — Приказать выпустить можно. На этом и стою третий год.

— Вам за неё когда-нибудь было?

— Было. Один раз крепко.

— И что?

— И ничего. С тех пор мне даже легче: я уже знаю, чем это кончается.

Бережной подошёл к той же машине часа через два, и подошёл сам, без меня и без Лунина.

Я это видел с другого конца стоянки и нарочно не пошёл.

Он обошёл её, поговорил с техником, потом полез в бумаги — не в формуляр, а в свои, тыловые, — и просидел над ними до вечера.

Потом он ходил по площадке и искал человека, который привёз ту бочку. Не нашёл: человека к тому времени уже перевели, а те, кто остался, помнили только, что бочка была и что бензин из неё оказался нормальный.

— «Оказался нормальный» — это не проверка, — сказал мне Бережной позже. — Это везение, которое случилось на прошлой неделе.

Вечером мы столкнулись у землянки.

— Она у вас в наряде? — спросил он.

— В наряде.

— Я бы её не пускал.

— Почему?

— По своей части, — сказал Бережной. — Я вам сейчас скажу, и вы не смейтесь. Эта машина за последние три недели трижды меняла место. Два раза стояла под открытым небом в дождь, потому что укрыть было нечем. Один раз её заправляли из бочки, про которую я до сих пор не знаю, откуда она пришла: бочка была, а бумаги на неё нет.

— И что?

— И то, что за эти три недели её касались руки из четырёх разных мест, и ни в одной книжке этого нет целиком. Я не говорю, что она неисправна. Я говорю, что я не могу установить её состояние. Это разные вещи.

— Лунин вам что-нибудь говорил?

— Лунин мне про неё вообще ничего не говорил, — сказал Бережной. — Мы с ним сегодня говорили про воду.

Я потом спросил их по отдельности. Проверил не потому, что не верил, а потому, что если бы они сговорились, вся цена этому была бы копейка.

Не сговаривались. Оба вспомнили за весь день три фразы, и все три были про колодец.

Вечером двадцать первого я записал у себя две строки: что инженер полка отказывается подписывать выпуск без названной причины и что специалист по базированию отдельно и независимо считает состояние машины неустановленным. И приписал, что оба основания разные и что ни одно из них не является диагнозом.

Читать это было скучно. Такие записи всегда скучные, и это их единственное достоинство.

Двадцать второго в пять утра Гришин собрал у себя.

В землянке было тесно: Ерохин, Лунин, начальник штаба, кто-то ещё, я у стены и Бережной у входа, потому что дальше не поместился.

— Лунин.

— Не подписываю.

— Причина.

— Причины нет.

— Как нет?

— Так нет, — сказал Лунин. — Я гонял её вчера вечером и сегодня в четыре. Вчера мне не понравилось, сегодня опять не понравилось, а что именно — не поймал. Причины назвать не могу. Подписывать не буду.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?

— Понимаю.

— Ты мне срываешь наряд.

— Понимаю, — сказал Лунин.

Гришин повернулся к Бережному.

— А вы?

— Я не подписываю ничего, я тут не по этой части, — сказал Бережной. — Но раз спросили — скажу. По моим данным её состояние не установлено. Не «плохое». Не установлено. Три перемещения, две ночёвки под дождём, заправка из бочки без бумаг и четыре разных руки за три недели.

— Вы это с ним обсуждали?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно, — сказал Лунин. — Я про его бочку узнал сейчас.

В землянке помолчали.

— Значит, двое, — сказал Гришин. — И по разным основаниям.

— По разным, — сказал Бережной.

Начальник штаба сказал, что можно идти без неё.

— Нельзя, — сказал Ерохин.

— Почему нельзя?

— Потому что задача на такой состав. Уберём одну — придётся менять всё: кто с кем, кто прикрывает, кто когда отходит. За два часа я это не переделаю так, чтобы вышло не хуже.

— А если переделать хуже?

— Тогда я скажу вслух, что хуже, и вы решите.

Гришин посмотрел на меня.

Я знал, что он посмотрит, и знал, что скажу, и всё равно две секунды подержал паузу, потому что мне хотелось сказать другое.

— Вы у меня в полку не служите, — сказал Гришин. — Но вы тут стоите. Ваше слово?

— У меня нет слова, — сказал я.

— То есть?

— То есть решать вам. Я могу сказать, что видел: два